«Когда я вырасту, обязательно женюсь на тебе!» — обещал он своей подруге по детским играм. Зинаида была прелестна: с пышной копной каштановых волос и озорными глазами в пол-лица.
«Честно-честно?» — прищурилась она, а когда Боря кивнул, поцеловала его в щёчку и со смехом убежала, чтобы он мог догнать. Каждое лето они приезжали в имение на берегу реки Муромки: на одном берегу семья Лансере с детьми, а на другом — семейство Серебряковых. Всё было для них чудесным, всё питало воображение и пенилось. Зина и Боря ещё детьми дали друг другу обещание, что непременно поженятся, когда вырастут.
*
В 1886 году, когда Евгений Лансере серьёзно заболел и скончался, его семейство переехало в Санкт-Петербург. А в доме деда, известного архитектора Николая Бенуа, с ранних лет Зинаида была окружена всем, что связано с творчеством.
Отец её был скульптором-анималистом, мать занималась графикой, а в доме деда шутили: «В нашей семье все от рождения с карандашом». Было от кого заразиться страстью к рисованию и от кого унаследовать художественный дар.
И хотя в доме Бенуа было много детей, Зина среди шумных ребятишек была самой замкнутой и нелюдимой. Редко она присоединялась к играм, всё чаще можно было увидеть её с акварелью и кисточками. Талант девочки заметил и решил развивать её дядя, художник Александр Николаевич Бенуа. А когда Зинаида подросла, ей наняли учителей.
По окончании женской гимназии Зина поступила в художественную школу Марии Тенишевой. Повезло ей побывать и в Италии, куда традиционно ехали все, кто желал постичь искусство великих мастеров Ренессанса. Два года училась она у Осипа Браза и перенимала его мастерство портретиста. Сначала на уроках копировали полотна из Эрмитажа, изучали технику и секреты старых мастеров, прежде чем выработать собственный стиль.
Лето семья Лансере-Бенуа проводила в имении Нескучное, где расцветала любовь Зины и соседского сына Бориса Серебрякова. Своей детской клятве они не изменили и в 1905 году наконец-то поженились. Добиться этого было не так-то просто.
Прежде всего, стоял вопрос вероисповедания. Лансере-Бенуа были католиками, тогда как Серебряковы придерживались православия. К тому же они были кузенами: мать Бориса была родной сестрой отца Зины. Благодаря поддержке родных, приветствовавших этот союз, все вопросы удалось разрешить, хотя и не сразу. Потребовалось официальное разрешение духовных властей, и чтобы получить его, потребовалось множество усилий.
«Как раз тогда ждали в Нескучное архиерея, и Боря думал просить его разрешить этот брак. Накануне назначенного дня его приезда узнали, что он не будет. Тогда поехали к нашим батюшкам и составили прошение на имя того же архиерея. Мы были уверены, что он разрешит, ибо был подобный „циркуляр“. Уже назначали день свадьбы, которая должна была быть в высшей степени простой — без нарядов, приглашений, без пиршеств. Но вот Борис возвращается из Белгорода — оказывается, не так составлено прошение, нужно „графически“ показать родство, а разрешить — это, сказали, дело нескольких минут. На другой день Борис опять едет (45 вёрст на лошадях, помнишь!) и возвращается совсем опечаленный — архиерей отказал наотрез! Не теряя времени, он едет тогда в Харьков искать новых и иных путей. Первая поездка была неудачна — попы не решались, однако сведущие люди указали ещё на одного, которого в тот раз он не застал дома. Через день опять едет, хотя уже ни у кого не осталось надежды на удачу; уже обдумывали переход в лютеранство, прошение в Синод… Вдруг — надежда: добрый пастырь согласен, несколько дорого — 300 р., но что же делать!..» — из письма Евгения Лансере, брата Зинаиды, Александру Бенуа. Сентябрь 1905 года
«Наконец, 9 сентября 1905 года Зинаида и Борис обвенчались в семейной церкви в Нескучном. А после того, как Борис окончил Институт путей сообщения, молодожёны отправились в путешествие в Париж.
Можно только представить восторг счастливых и влюблённых молодых людей, у которых всё ещё впереди, в городе, словно созданном для художников и влюблённых. Зинаида знакомилась с искусством импрессионистов, совершенствовала свою манеру рисунка и по возвращении из Парижа создала свою самую главную работу, принёсшую первую славу и известность и ставшую словно визитной карточкой художницы.
«Мой муж Борис Анатольевич… был в командировке… Зима в тот год наступила ранняя. Всё было занесено снегом – наш сад, поля вокруг, всюду сугробы, выйти нельзя – но дома, на хуторе, тепло и уютно, и я начала рисовать себя в зеркале и забавлялась изобразить всякую мелочь на туалете», — так вспоминала она годы спустя.
Критики высоко оценили работу молодой художницы, а Александр Бенуа написал:
«Ныне она поразила русскую публику таким прекрасным даром, такой «улыбкой во весь рот», что нельзя не благодарить её… Автопортрет Серебряковой несомненно самая… радостная вещь… Здесь полная непосредственность и простота, истинный художественный темперамент, что-то звонкое, молодое, смеющееся, солнечное и ясное, что-то абсолютно художественное».
В последующие годы Зинаида Серебрякова будет совершенствовать стиль и экспериментировать с темами, а в 1914 году Александр Бенуа предложил ей присоединиться к группе художников, в которую входили Кустодиев, Добужинский и её брат Евгений Лансере, для росписи Казанского собора в Москве.
С началом революции в семью Серебряковых пришли беды и горести. Нескучное, где они жили, разграбили: «Крестьяне пришли и сказали: мы вас спасти не сможем, у нас нет оружия. А вокруг все уже убиты».
Борис Анатольевич серьёзно заболел тифом и скончался. Зинаида осталась одна с четырьмя детьми на руках и больной матерью и практически без средств к существованию. Даже красок достать в то время было невозможно. В Петрограде голод, многие из родных и близких людей арестованы или в столь же бедственном положении.
«Мы живём, всё время мечтая куда-то уехать, переменить безумно нелепую теперешнюю жизнь. Ведь мамочка, дети и я весь день суетимся, работаем (т. е. стираем, моем полы, готовим и т. д.) и не делаем того, что делали всю прежнюю жизнь — я не рисую, дети не учатся, бабушка не отдыхает ни секунды и всё худеет и бледнеет… Дядя Шура прислал нам из Питера деньги (100 тыс.) за какие-то проданные мои этюды. И этого хватит только на месяц впроголодь…»
Зинаида хваталась за любую работу, рисовала плакаты, вывески, всё что угодно, лишь бы платили реальными деньгами или продовольственными карточками. Сил на то, чтобы заниматься искусством, которое живёт в её душе и рвётся наружу, не оставалось. Квартиру, где жили Серебряковы, уплотнили, заселили артистами МХАТа. Она много тогда рисовала на театральные темы, но искусство Серебряковой в новой стране было не нужно и чуждо.
В 1924 году Зинаида получает большой заказ на декоративное панно в Париже, и, конечно же, она хватается за эту возможность. Придётся расстаться с детьми, но зато она сможет переслать им деньги и не дать умереть с голоду.
Серебрякова была уверена, что уезжает на время, и как только закончит работу, вернётся. Но вышло всё иначе. Тоска по Родине не отпускала, но и вернуться Зинаида не смогла или не захотела. В Париже у неё были выставки, её работы покупали, а в СССР она была не нужна. В маленькой квартирке всю семью не разместить. В 1925 году ей удалось выписать к себе младшую дочь Екатерину, в 1928-м — сына Александра. А потом опустился «железный занавес» — двух других детей Зинаиды и её пожилую мать не выпустили из страны. Она увидит детей только тридцать шесть лет спустя.
«Напрасно Зина предпринимала из Парижа всякие меры, чтобы вывезти сюда свою мать и двух оставшихся с нею детей, советская власть, по совершенно необъяснимым причинам, отказывала ей в этом. Спрашивается, какие соображения, какие опасения могли её заставлять насильно держать безобидную, никогда ни в чём политическом не участвовавшую, восьмидесятилетнюю больную старуху?», — из книги Александра Бенуа «Мои воспоминания».
Только в 1960 году дочь Татьяна смогла навестить мать.
«…была у нас большая радость — прилетела, на авионе, из Москвы моя долгожданная дочь Татьяна, и я была сама не своя от волненья весь месяц, что она провела у нас… Я оставила ее 36 лет тому назад и еле узнала ее, — но скоро снова моя «Тата» стала близкой, и почти казалось, что такой долгой разлуки не было… Но время прошло так быстро! Столько накопилось вопросов о том, что и как кто поживает, — расспрашивала про моего сына (архитектора Женю, живущего в Ленинграде), про моих двух незабвенных братьев, Евгения Евгеньевича и Николая Евгеньевича, расстрелянного совершенно безвинно большевиками в 1943 году, а теперь «реабилитированного» (но ведь это уже поздно!!!), и вообще о худож. жизни…
Тата горячо уговаривала меня вернуться в СССР, но я и думать не могу снова «пересадиться» в чуждый мне мир… хотя и тут, в Париже, нам бесконечно трудно живется, но пока (м.б., увы, ненадолго) еще не все разрушено в понятиях «о свободе мысли»!» из письма Зинаиды Серебряковой, Париж, 3 октября 1960 г.
Все дети Серебряковых связали свою жизнь с искусством. Евгений трудился реставратором, Александр и Екатерина в Париже занимались дизайном интерьеров, а Татьяна стала театральным художником. В 1966 году усилиями детей Зинаиды Серебряковой в Москве состоялась выставка её работ.
Год спустя художница скончалась в Париже в возрасте 82 лет. Сколько бы потерь и разлук ни пришлось пережить девочке с глазами в пол-лица и копной каштановых волос, на её полотнах всегда свет и радость.
