В ноябре 1812 года, когда по заснеженным смоленским дорогам брели жалкие остатки наполеоновской армии, далеко на юге, в кахетинском имении Цинандали, родилась девочка. Назвали её Нино. Отец малютки, князь Александр Гарсеванович Чавчавадзе, был человеком в Грузии весьма заметным.
Не только аристократ и крестник самой императрицы Екатерины Второй, а ещё поэт и лучший винодельщик в округе. Мать, Саломея Ивановна, происходила из знатного рода Орбелиани и приходилась правнучкой грузинскому царю Ираклию Второму. Одно слово — порода!
Само имение этой семьи в Цинандали славилось на весь Кавказ. Хозяева первыми в Грузии приобрели настоящий европейский рояль — диковинка по тем временам неслыханная. В доме постоянно гостили люди искусства, заезжие писатели, военные.
Поскольку родители подолгу мотались по своим делам, за Нино и её родной сестрой Катенькой приглядывала генеральша Прасковья Николаевна Ахвердова, которая жила в Тифлисе. У этой женщины всегда собиралась молодежь, было весело, беспрестанно музицировали.
Именно в этот гостеприимный тифлисский дом в 1822 году стал захаживать Александр Сергеевич Грибоедов. Молодой человек на тот момент служил секретарем русской миссии при генерале Ермолове. В свете за ним прочно закрепилась репутация человека умного, но невероятно желчного и колючего. Грибоедов и впрямь был фигурой штучной.
Полиглот, в совершенстве владевший латынью, французским, немецким, английским, а во время службы освоивший ещё персидский и турецкий языки. Поэт Денис Давыдов отзывался о нём так: «Мало людей мне по сердцу, как этот урод ума, чувств, познаний и дарований».
Но в доме Ахвердовой, с которой Грибоедов приятельствовал с давних пор, он превращался в совершенно другого человека. Ему ужасно нравилось возиться с детьми генеральши и её подопечными.
Среди этой ватаги особенно выделялась десятилетняя Нино. Любопытная девочка, которая обожала слушать рассказы странников о дальних краях. Разница в возрасте между ними была колоссальной — целых семнадцать лет. Юная княжна называла Грибоедова не иначе, как «дядя Сандро».
Сам же Грибоедов, будучи великолепным пианистом и учеником прославленного композитора Джона Филда, часами просиживал за фортепиано вместе с маленькой Нино. Они разбирали ноты, играли в четыре руки, болтали о книжках.
Мужчина ставил девочке пальцы, наверняка беззлобно подтрунивал над её ошибками и тогда даже помыслить не мог, что эта тоненькая смешливая девчонка совсем скоро станет его главной и последней в жизни любовью.
Время шло, и пути наших героев надолго разошлись. В марте 1823 года Александр Сергеевич покинул гостеприимный Тифлис. Его изрядно помотало: он жил в Москве, Петербурге, Киеве, бывал в Крыму, выезжал за рубеж. За эти годы он успел не только дописать свою бессмертную комедию «Горе от ума», но и даже попал под арест по подозрению в связях с декабристами. А тем временем в доме генеральши Ахвердовой росла и расцветала его любимая ученица.
И вот, знойным июлем 1828 года Грибоедов возвращается в Грузию. Теперь он уже важная персона — полномочный министр Российской имерии в Персии. Александр Сергеевич по старой памяти заглядывает к Ахвердовой и буквально теряет дар речи. Навстречу ему выходит не та смешливая девочка, с которой они когда-то разучивали ноты, а настоящая красавица. Нине тогда ещё не исполнилось и шестнадцати лет, но весь Тифлис уже сходил с ума по этой стройной брюнетке с красивыми чертами лица и глубокими темно-карими глазами.
Надо сказать, что вокруг юной княжны Чавчавадзе уже вовсю вились женихи. За ней ухаживал не кто-нибудь, а сам генерал-лейтенант Сергей Николаевич Ермолов. Но наш Грибоедов отступать не привык. Знакомые вспоминали, что Александр Сергеевич стал специально прилюдно рассказывать о том, что у него с Ниной роман, чтобы отвадить высокопоставленного конкурента.
Но настоящий их роман начался 16 июля того же 1828 года. Александр Сергеевич сидел за обеденным столом прямо напротив Нины и никак не мог отвести от неё взгляд. Сердце колотилось как сумасшедшее. Поднявшись из-за стола, он подошел к девушке, взял её за руку и произнес по-французски: «Пойдемте со мной, мне нужно вам кое-что сказать».
Нина по наивности решила, что «дядя Сандро» сейчас снова усадит её за фортепиано. Но едва они вошли в соседнюю комнату, Грибоедов потерял всякое терпение. Щеки у него пылали, дыхание сбилось от волнения. Он сам потом писал другу Булгарину, что даже не мог вспомнить, что именно начал ей бормотать, слова лились сами собой. Девушка то плакала, то смеялась, и в какой-то момент он кинулся её целовать. В тот же день они пошли просить благословения у матери Нины, а за отцовским благословением был послан гонец.
Буквально на следующий день после помолвки Грибоедову пришлось умчаться в военный лагерь к главнокомандующему Паскевичу. А вернулся он в Тифлис в начале августа совершенно разбитым — его мучила лихорадка. И тут Нина проявила себя, как преданная, любящая женщина. Она ни на минуту не отходила от постели больного жениха, постоянно за ним ухаживала.
Едва встав на ноги, измученный и похудевший поэт настоял на немедленном венчании. Таинство состоялось 22 августа под сводами Сионского кафедрального собора. Болезнь всё никак не отпускала Александра Сергеевича, прямо во время церемонии его снова начал бить озноб.
Да так сильно, что обручальное кольцо выскользнуло из ослабевших пальцев и со звоном упало вниз. Грибоедов прошептал: «Это дурное предзнаменование». Но тогда они оба постарались поскорее выбросить эту досадную оплошность из головы, ведь впереди у них была целая жизнь. Так им, по крайней мере, казалось.
Несмотря на упавшее у алтаря кольцо и дурные предчувствия, первые недели после свадьбы стали для Грибоедова временем абсолютного блаженства. В письмах друзьям он с гордостью рассказывал о своей молодой жене. Александр Сергеевич хвастался, что влюблен без памяти, и совершенно серьезно заявлял, что отныне будет трудиться вдвое усерднее — «за царя, жену и будущих детишек».
Но государственная служба не дала ему как следует насладиться медовым месяцем. Вскоре Грибоедов вместе с женой двинулся в сторону Персии. Путь лежал через Кавказские горы. Бесконечная вереница из ста десяти лошадей и мулов медленно брела по опасным горным тропам. На перевалах стоял пронизывающий зимний холод. Ночевать приходилось прямо под открытым небом, наспех раскинув походные шатры. И в этих условиях юная княжна, привыкшая к теплу и уюту, не проронила ни единого слова упрека. Муж с искренним восторгом писал знакомым, что его Нинуша не жалуется, всем довольна, весела и постоянно шутит.
К началу октября они благополучно добрались до Тавриза — города, где находилось постоянное представительство русской миссии. Здесь супругам выпало прожить бок о бок всего два месяца. Это были их последние спокойные дни.
Грибоедов с головой погрузился в работу и бумажную волокиту, но каждый свободный час отдавал супруге. А Нина ждала ребенка. Беременность протекала не очень хорошо, девушка постоянно плохо себя чувствовала, и Александр Сергеевич окружил её невероятной заботой — стоило ей сказать, что она хочет есть, так он уже через пару минут стоял перед любимой с тарелкой горячей еды.
В декабре Грибоедову нужно было ехать дальше — в Тегеран, ко двору персидского шаха Аббаса-Мирзы. Тащить с собой беременную жену по зимнему бездорожью в чужую, не самую дружелюбную столицу было бы безумием. Пришлось оставить Нину в Тавризе на попечение верных слуг. Грибоедов прекрасно осознавал, как ей будет одиноко и страшно без него, но что поделать — служба есть служба.
С дороги он исправно присылал ей весточки, но до наших дней чудом сохранилось лишь одно письмо. Остальные сгорят много лет спустя во время сильного пожара в тифлисском доме. Но даже этого единственного уцелевшего послания хватает с лихвой, чтобы ощутить всю глубину его чувств.
Бесценный друг мой, жаль мне тебя, грустно без тебя как нельзя больше, — писал он. — Теперь я истинно чувствую, что значит любить. Прежде расставался со многими, к которым тоже крепко был привязан, но день, два, неделя — и тоска исчезала, теперь чем далее от тебя, тем хуже.
В этих строках взрослый, умудренный опытом человек вспоминал их первые тифлисские свидания:
Помнишь первый вечер, как маменька твоя и бабушка… сидели на крыльце, а мы с тобою в глубине окошка, как я тебя прижимал, а ты, душка, раскраснелась, я учил тебя, как надобно целоваться крепче и крепче…
В конце письма Александр Сергеевич писал, что целует жену от головы до ног и просил потерпеть ещё немного, искренне молясь, чтобы после этой поездки им больше никогда в жизни не пришлось разлучаться.
Он не догадывался, что эта разлука станет вечной.
30 января 1829 года в Тегеране озверевшая толпа религиозных фанатиков взяла штурмом и разгромила русское посольство. Александр Сергеевич Грибоедов погиб в этой бойне.
А в это время беременная Нина, которую от греха подальше спешно увезли обратно в Тифлис, продолжала ждать своего Сандро. Она тосковала и места себе не находила от дурных предчувствий. Близкие как могли оберегали покой девушки: все вокруг знали о тегеранской резне, но от Нины правду скрывали, отговариваясь тем, что у Александра Сергеевича сейчас важная работа, отвлекаться нельзя. Но утаить такое в большом городе, где все друг друга знают, было попросту невозможно.
Гром грянул совершенно неожиданно. Как-то раз к Нине заглянула двоюродная сестра Грибоедова. В разговоре речь зашла об Александре Сергеевиче, и гостья вдруг начала путаться в объяснениях, замялась, а потом не выдержала, разрыдалась и вывалила на 16-летнюю беременную девушку всю страшную правду.
У Нины тут же случилась истерика. Она металась по комнате и рыдала так, что никто не мог её успокоить. На следующий день у несчастной начались преждевременные роды. На свет появился крошечный недоношенный мальчик, о котором они с мужем так страстно мечтали. Ребенка успели назвать Александром в честь отца, но малыш прожил на белом свете всего один час.
От потери любимого мужа и долгожданного первенца Нина слегла. Больше месяца она металась в горячке, отказывалась от еды и ни с кем не разговаривала.
Только в июле, почти через полгода после тегеранского кошмара, тело великого писателя и дипломата доставили в Грузию. Отпевали Грибоедова в том самом Сионском кафедральном соборе Тифлиса, где всего одиннадцать месяцев назад он венчался со своей Ниной и где выронил из ослабевших рук обручальное кольцо.
Молодая вдова сама распорядилась, где хоронить мужа. Она выбрала место высоко над городом, на склоне горы Мтацминда, у монастыря Святого Давида. Из Петербурга Нина заказала красивый памятник из черного мрамора, на котором велела выбить слова, от которых и сегодня сжимается сердце: «Ум и дела твои бессмертны в памяти русской, но для чего пережила тебя любовь моя!».
Шестнадцатилетняя вдова облачилась в черное платье и больше никогда в жизни его не снимала. Почти тридцать лет изо дня в день она носила траур по своему Сандро. За эту невероятную, какую-то совершенно безумную преданность и неизменные чёрные одежды жители города прозвали её «Черной розой Тифлиса».
Надо понимать, что Нина оставалась ослепительно красивой, знатной и сказочно богатой молодой женщиной. Женихи вились вокруг неё роями. Руки Чавчавадзе просили самые завидные и влиятельные холостяки Кавказа: видный полковник Николай Сенявин, губернатор Тифлиса Петр Завилейский, страстно влюбленный в неё грузинский поэт Григорий Орбелиани. Но всем им красавица отказывала, не думая ни секунды. Для неё просто не существовало других мужчин, её сердце было навсегда похоронено там, на склоне горы Мтацминда.
Свою нерастраченную любовь она без остатка отдала родне. Сначала Нина подняла на ноги младшую сестру Софью, а потом забрала к себе болезненную племянницу Елену, с которой нянчилась и не расставалась до самого последнего дня жизни. А когда в семью её родного брата Давида пришла беда — его жену и детей выкрали горцы имама Шамиля, потребовав за пленников огромный выкуп, — Нина, не моргнув глазом, отдала все свои сбережения до копейки.
Двери её тифлисского дома всегда были открыты. Любой уважающий себя приезжий писатель, актёр или военный считал честью с глазу на глаз встретиться с вдовой Грибоедова. В 1837 году к ней заглянул сосланный на Кавказ Михаил Лермонтов в компании своего друга, декабриста Александра Одоевского. Гости были до глубины души поражены сочетанием её дивной красоты и неизгладимой печали. Нина, растроганная их вниманием, подарила каждому по кинжалу. Для кавказцев это особенный знак — символ нерушимой верности и долга. Потрясенный Лермонтов в ту же ночь написал своё знаменитое стихотворение «Кинжал», фрагмент которого звучит так:
Лилейная рука тебя мне поднесла
В знак памяти, в минуту расставанья,
И в первый раз не кровь вдоль по тебе текла,
Но светлая слеза — жемчужина страданья.
И черные глаза, остановясь на мне,
Исполненны таинственной печали,
Как сталь твоя при трепетном огне,
То вдруг тускнели, то сверкали.
Шли годы. В 1856 году Нину и её сестру Екатерину пригласили в столицу на коронацию императора Александра Второго. Специально в честь высокой гостьи в московском Малом театре дали спектакль «Горе от ума». Но столица тяготила её. Спустя почти год она вернулась в родную Грузию, где её уже поджидала смерть.
Летом 1857 года со стороны Персии вновь, словно какое-то злое проклятие, пришла беда — на Тифлис обрушилась эпидемия азиатской холеры. Многие горожане в панике бросали дома и бежали из зараженного города подальше в горы. Нину тоже умоляли уехать, но она отказалась. Движимая внутренним долгом, она сколотила отряд женщин-добровольцев и сутками напролет выхаживала больных. Боролась за каждую жизнь, вытаскивала бедолаг с того света, пока предсказуемо не заразилась сама.
Болезнь быстро её сожгла. В последние минуты, в лихорадочном бреду, 44-летняя Нина успела прошептать лишь одно: «Меня… рядом с ним». В тот день, казалось, плакала по Чёрной розе вся Грузия.
Земное счастье Грибоедова и Нины продлилось всего несколько безоблачных месяцев. Но эта удивительная любовь оказалась куда сильнее времени, расстояний и даже самой смерти. И сегодня, поднимаясь по крутой каменистой тропе к монастырю Святого Давида, люди невольно замолкают возле старого черного мрамора. Там, над могилой великого ума, вечно плачет склоненная женщина.
