Принцесса валялась в ногах у жены ярославского воеводы и рыдала, размазывая по лицу слёзы:
— Он всячески притесняет меня за то, что я хочу исповедовать одну веру с нашей государыней,, ах, для чего Господь решил, что я должна появиться на свет именно в этой семье? Для чего я родилась? Чтобы мучиться? Но я же ни в чём не виновата, это всё он, мой отец… Умоляю, отвезите меня к Троице, там я брошусь к ногам императрицы, которая только и может защитить меня.
Девушка была молода, некрасива и горбата. Губернаторша Пушкина, дальняя родственница знаменитого поэта, прониклась. А то, что девица фактически доносит на родного отца? Так, время такое нынче, да и фигура Бирона такова, что ей уже ничего навредить не может, куда уж больше, и так загнали в ссылку бывшего всесильного регента…
Снег шёл всю ночь, пелымский дом был занесён по самую трубу. В пять утра ещё было темно. Девушка в лисьем полушубке подошла к окну и приоткрыла створку на палец. Холод ударил в лицо, но она не отступила, прижалась лбом к заиндевелому стеклу и уставилась в белую пустоту за забором. Позади, в комнате, отец бредил во сне. Мать дремала у жаровни, всё ещё сжимая в руке недовязанный шарф.
Девушка медленно толкнула створку шире и вспомнила ночь два года назад, когда в петербургском дворце горели все люстры и она, двенадцатилетняя, вела менуэт, а министры наперебой протягивали ей руки. Тогда она была дочерью человека, который правил империей. Теперь она — дочь ссыльного.
Гедвига Елизавета родилась в Митаве, старой столице Курляндии, которую Польша, Россия и Пруссия долго делили между собой. Отец тогда был захудалым фаворитом захудалой вдовствующей герцогини Курляндской Анны Иоанновны, которую посадили в Миттаве, чтобы дать понять соперникам — герцогское седалище занято русским задом.
Мать Гедвиги, Бенигна Готлиба фон Тротта-Трейден, была тихой немкой, чья родословная умещалась на одном листе бумаги. Брак придумала Анна Иоанновна, Бенигна стала удобной ширмой для связи Анны и БерЕна, который позже станет писаться БирОном. Бенигна была горбата, некрасива, услужлива. Иногда муж добирался и до её опочивальни и тогда у Бенигны рождались дети.
Очередная девочка родилась 23 июня 1727 года, её крестили по лютеранскому обряду, потому что Курляндия была лютеранской. Гедвига родилась неудачненькой. Отец был высок, широкоплеч, с лицом, от которого люди опускали глаза. А дочь была горбата — пошла в мать.
Эрнст Иоганн не скрывал разочарования, он мог вдруг остановиться за обедом, отложить нож, посмотреть на жалкую дочь и сказать одно слово: «Жаль». Мать опускала голову и мешала суп так, что ложка стучала о край тарелки — динь-динь-динь, будто отбивала поминки по недосказанному.
В 1730 году герцогиня Анна Иоанновна стала российской императрицей. Жизнь семьи Гедвиги изменилась. Они теперь жили во дворце, а вся власть империи проходила через руки отца, ставшего БирОном, а в 1737-м ещё и герцогом Курляндским.
У сыновей герцога и его единственной дочери появился собственный штат прислуги. Гедвига теперь располагала четырьмя фрейлинами, к её услугам были два пажа, учитель французского, учитель итальянского, учитель танцев и особая дама, обучавшая её искусству держать себя.
— У вас плохая спина, — сказала однажды француженка откровенно. — Значит, придётся брать другим. Глаза у вас хороши. Работайте глазами, а уж слёзы из таких прекрасных глаз будут убивать наповал.
Гедвига стала упражняться перед зеркалом, выработав такой взгляд, который давал понять человеку, говорившему с ней, что она считает его самым выдающимся человеком на свете. Плакать так, чтобы лицо не распухало и не краснело, она тоже выучилась.
В июне 1739 года состоялся первый выход юной принцессы (герцогские дочери имели право так называться) при дворе. В тот день играли свадьбу Анны Леопольдовны и Антона Ульриха. Гедвига приехала в золочёной карете, весь обряд венчания стояла рядом с императрицей, на пиру сидела за одним столом с молодыми, а вечером «на балу открыла первую танцевальную фигуру.» управляла танцами на балу.
В тот же день молодые аристократы один за другим подходили к горбатой девочке с преувеличенными комплиментами, конечно же, ради расположения её отца.
Анна Иоанновна была ею довольна. В феврале следующего года, когда в Петербург пришла весть о подписании Белградского мира, во дворце устроили праздник. Гедвига Елизавета стояла в толпе, а императрица вдруг поманила её и собственноручно приколола ей на грудь свой портрет, осыпанный бриллиантами. Гедвига опустила голову и покраснела. Не от стыда, а от удовольствия, девушка была тщеславна.
Тогда же к дочери всесильного Бирона начали свататься. Голштинский герцог Фридрих-Карл, зять Петра Великого, нищий, как церковная мышь, прислал людей прощупать почву. Саксен-Мейнингенский принц тоже приехал, но получил отказ: отец счёл его слишком обременённым долгами.
Её судьба казалась решённой: выгодно выйти замуж за какого-нибудь немца с титулом, родить детей, состариться в сыром замке. Но осенью 1740-го не стало благодетельницы Анны Иоанновны. Фаворит сумел вырвать у умирающей императрицы своё назначение регентом при малолетнем императоре Иоанне Антоновиче, казалось, что Бироны выстоят, но…
В ночь на 9 ноября Гедвигу разбудил грохот: кто-то выбил входную дверь. Девочка выскочила босиком и увидела, как несколько солдат прижимают отца к полу, забив ему в рот платок. В ту ночь её в одной рубашке, босиком, втолкнули в чёрную карету и вместе с матерью отвезли в Александро-Невскую лавру, в монашескую келью. Наутро она узнала, что отца приговорили к смертной казни. Казнь «милостиво» заменили ссылкой. В июне герцог и его семья поехала в Сибирь.
Пелымский дом был выстроен специально для них: четыре комнаты, обнесённые высоким забором, окна наполовину заколочены снаружи. Ни бумаги, ни перьев не дали. Отец заболел и мать дежурила до полуночи, она полночи её сменяла Гедвига.
— Если отец умрёт, о нас здесь все забудут. Никто и не вспомнит, что были на свете Бироны, — однажды сказала четырнадцатилетняя Гедвига матери.
Бенигна шикнула на дочь и заплакала. Но Эрнст Иоганн выжил, а во второй половине февраля 1742 года пришла весть: на престол взошла Елизавета Петровна. Новая императрица была дочерью Петра Великого и Екатерины I. Новая императрица неплохо относилась к опальному герцогу, она вернула его из стылой Сибири поближе — в Ярославль. Им предоставили там удобный дом с садом, в Ярославле было гораздо теплее, но… они всё равно оставались пленниками, даже речи не шло, чтобы отпустить герцога Курляндии в его владения.
Отец был зол и часто срывал зло на домашних, особенно доставалось горбунье-дочери.
— Ты никто, — сказал он ей однажды ровным голосом, будто сообщал факт. — Ты думаешь, ты всё ещё принцесса? Ты хуже дочери деревенского старосты. Ты горбата, ты уродлива, к тебе сватались, потому что ты была моей дочерью, а сама по себе ты никому не нужна.
Гедвига понимала, что это — чистейшая правда. Но мириться с этой правдой, с вспышками ярости родителя, с пренебрежением братьев, девушка не собиралась.
Летом 1749 года Гедвига услышала, что Елизавета Петровна поедет из Москвы в Троице-Сергиеву лавру на богомолье. Гедвига кинулась к жене губернатора и вспомнила то, чему её учила воспитательница француженка — плакала она безупречно.
Бобрищева-Пушкина и повезла принцессу в лавру, представила графине Шуваловой, а уж первая статс-дама отвела девушку к императрице. Гедвига Бирон ещё раз красиво заплакала, не говоря ни слова. Елизавета Петровна, по сути, женщиной была чувствительной, сердечной. Помнила матушка, как сама слезами обливалась до восшествия на престол.
Через три недели Гедвига Елизавета Бирон приняла православие в церкви Головинского дворца и получила имя Екатерины Ивановны. Крёстной девицы была сама императрица.
Бегство дочери ошеломило Бирона. Он испугался, что дочь представит при дворе его отношение к детям в невыгодном свете, расскажет правду о его житье в Ярославле и тем разрушит последнюю надежду на возвращение. Бывший фаворит написал Бестужеву письмо, где постарался очернить и Пушкину, и родную дочь. Он писал о «прискорбном происшествии в моей фамилии», о «горечи своего падения», о том, что дочь имеет «дурные качества», причинившие ему и жене его «довольно печали, заботы и бессонных ночей».
Но было поздно. Екатерина Бирон закрепилась при дворе. Она знала и помнила дни рождения нужных людей, их пристрастия, кто с кем поссорился, кто с кем спал. Духовник императрицы Елизаветы её любил, потому что она не спала на проповедях. Шувалова — потому что она ничего не просила. Великий князь Пётр Фёдорович — потому что она говорила по-немецки, потому что у неё загорались глаза при разговоре о музыке и военном деле, потому что она никогда не смеялась над ним. Её при дворе считали жертвой произвола отца, невинной овечкой, у нас вообще любят убогих.
При дворе ей придумали должность, которой до неё не существовало: вторая надзирательница над фрейлинами. Место странное, но живое — через него проходили чужие судьбы. Говорили разное: что она ловко женит и разводит, что через её руки идут поручения иностранных резидентов, что без неё не решается ни один брак среди придворных девиц.
В 1750-м императрица вздумала устроить её судьбу. Выбор пал на камергера Петра Салтыкова. Тот начал ухаживать по материнскому приказу и сделал предложение. Екатерина Бирон отказала. Елизавета Петровна осталась недовольна. Чем бы это кончилось, неизвестно, но императрица слегла, а за время её болезни принцесса успела внушить жениху такое отвращение к себе, что ни уговоры матери, ни чужие интриги уже не могли заставить его жениться.
Оправившись, государыня нашла другого претендента на руку принцессы: князя Григория Хованского. Этот брак тоже не сложился: Хованский под благовидными предлогами выпросил перевод в армию и тем самым от невесты избавился. Зато объявился барон Александр Иванович Черкасов, человек, который сразу понял, что к чему. Невеста, может, и не красавица, но с лица воды не пить.
Свадьба состоялась в 1759-м. У супругов в 1761 году родилась дочь, названная в честь императрицы, Елизавета Петровна стала крестной матерью малышки. А появившегося годом позже сына Петеньку крестил наследник престола, «император на полгода» Пётр Фёдорович.
Кстати, дочь Екатерины Ивановны и Александра Черкасова, Елизавета Александровна Пальменбах окончила Смольный институт благородных девиц в 1779 году, а с 1797 по 1802 год она его уже возглавляла, сначала как помощница Софи де Лафон, а после её смерти как начальница. Императрица Мария Фёдоровна ценила её настолько, что доверяла ей воспитание своих дочерей и девиц Бенкендорф.
Восшествие на престол Екатерины II для Екатерины Ивановны ничего не изменило: её муж Александр Черкасов был близок к братьям Орловым и пользовался доверием новой императрицы.
В 1763 году опальных Биронов наконец выпустили из Ярославля и они уехали в Курляндию. Бывший фаворит царицы Анны умер в 1772-м. Сын Гедвиги Бирон Пётр Черкасов стал честным русским офицером. В 1780-м году Екатерина Ивановна выдала дочь за лифляндского дворянина фон Пальменбаха и сама осела в Дерпте. Жила она, не нуждаясь: Екатерина II назначила ей пенсию в 10 000 талеров, неплохие деньги.
Горбатая принцесса пережила своего мужа на 9 лет, она упокоилась в 1797, три года не дожив до нового столетия.
