Женщину, которую вся Россия считала главной интриганкой империи и подругой Распутина, в 1917 году посадили в Петропавловскую крепость, а после допросов и медицинского освидетельствования отпустили: обвинений не подтвердилось ни одно. Дальше у неё было ещё сорок семь лет жизни, побег по льду Финского залива, тайный монашеский постриг и смерть в Хельсинки в 1964 году, когда в Советском Союзе летали в космос.
Анна Александровна Вырубова, урождённая Танеева, пережила всех, о ком писала. И почти всё, что о ней знают сегодня, взято из книги, которую она не писала.
Она родилась в 1884 году в семье Александра Танеева, главноуправляющего императорской канцелярией и композитора. Дом был музыкальный, образование домашнее, детство обыкновенное для своего круга.
Фрейлиной императрицы Александры Фёдоровны она стала около 1905 года, двадцати с небольшим лет. Дружба вышла быстрой и прочной. Императрица, замкнутая и тяжёлая в общении, нашла в ней то, чего ей не хватало при дворе: человека без расчёта, который слушает и не требует.
В 1907 году Анна вышла замуж за лейтенанта Александра Вырубова. Брак распался меньше чем через год. Фамилия мужа осталась с ней навсегда, и именно под ней её будут проклинать в газетах.
После развода она переехала в маленький домик в Царском Селе, рядом с Александровским дворцом, и почти всё время проводила у императрицы. В этом доме она познакомила царскую чету с Григорием Распутиным, который умел останавливать кровотечения у больного гемофилией наследника. За эту рекомендацию с неё потом спросят и современники, и потомки.
Ни должности, ни власти у неё не было. Она не подписывала бумаг и не назначала министров. Но в Петербурге считали иначе.
К 1916 году столица жила слухами. Война шла тяжело, министры менялись один за другим, в очередях за хлебом стояли с ночи, и объяснение всему нашлось простое: во всём виноваты «тёмные силы» у трона. Императрицу-немку подозревали в измене, Распутина называли хозяином империи, а Вырубову посредницей между ними. Об этом говорили в Думе с трибуны, писали в газетах, как только ослабла цензура, рисовали в карикатурах, которые продавались на улицах.
Доказательств не было ни у кого. Но слух повторяли так часто и так уверенно, что он стал общеизвестным фактом. Когда в марте 1917 года новая власть начала искать виноватых, искать долго не пришлось: имя было уже названо.
Январь 1915 года
Первое несчастье случилось за два года до революции.
2 января 1915 года она ехала из Царского Села в Петроград утренним поездом. Вагон был полон, ехали чиновники, офицеры, дамы. Неподалёку от станции Петроградской поезд потерпел крушение.
Зимнее утро, снег, перевёрнутые вагоны, крики. Анну нашли под обломками: ноги перебиты, спина повреждена, лицо в крови. Её вытащили и положили на снег у насыпи. Кто-то сказал, что она не жилец.
Несколько часов её не решались трогать. Потом привезли в Царское Село, и императрица с дочерьми приехала к ней в ту же ночь. Распутин, по её собственному рассказу, вошёл в комнату, взял её за руку и сказал, что жить она будет, но останется калекой.
Так и вышло. Полгода она пролежала, потом встала на костыли. Ходить нормально больше не могла. Страховку за увечье она получила и потратила на лазарет для раненых солдат.
Шла война. Императрица и старшие дочери работали сёстрами милосердия в царскосельском лазарете: перевязывали, ассистировали при операциях, писали письма за неграмотных солдат. Анна, едва поднявшись, устроила лазарет и для себя: на деньги, полученные за увечье, она открыла госпиталь, где раненых учили ремеслу, чтобы после выписки они не пошли побираться.
Сапожное дело, переплётное, столярное. Солдат без ноги, вернувшийся в деревню, был лишним ртом. Солдат без ноги, умеющий тачать сапоги, был уже мастером. Об этой части её биографии газеты не писали ни строчки ни тогда, ни потом.
Трубецкой бастион
После отречения императора её арестовали одной из первых. Временное правительство искало виновных в развале власти, и главной виновницей публика назначила «Аню».
21 марта 1917 года её увезли из Царского Села. Александра Фёдоровна простилась с ней в дверях, и больше они не увиделись.
Петропавловская крепость, Трубецкой бастион, одиночная камера. Каменный мешок, окно под потолком, железная койка, сырость со стен. Вместо платья арестантское бельё. Конвойные солдаты видят перед собой не больную женщину на костылях, а «распутинскую подстилку» из газет. Они плюют в миску с супом. Кричат под дверью, что её всё равно расстреляют.
Она ложится лицом к стене и начинает молиться.
Так прошло пять месяцев. Её вызывали в Чрезвычайную следственную комиссию Временного правительства, допрашивали долго, часами, искали немецкий шпионаж, взятки, влияние на назначения, деньги. Ничего не нашли.
Допросная комната, лето 1917 года. За столом следователи, секретарь с бумагой, графин воды. Вводят арестованную: платье не по размеру, волосы убраны кое-как, идёт медленно, опираясь на костыли. Ей предлагают сесть, и она садится боком, потому что иначе не может.
Вопросы идут по кругу. Сколько денег получала от Распутина. Через кого передавала немцам сведения. Кого просила назначить министром. Что обещала за хлопоты.
Она отвечает односложно: не получала, не передавала, не просила. Следователь повышает голос, потом вкрадчиво объясняет, что чистосердечное признание облегчит её участь. Секретарь записывает.
К вечеру её уводят обратно. Назавтра всё сначала.
Комиссия назначила медицинское освидетельствование, чтобы проверить слухи о её связи с Распутиным. Результат был обратный тому, что печатали газеты: слухи не подтвердились. Обвинение развалилось.
Через пять месяцев, летом 1917 года, её выпустили за отсутствием состава преступления. В конце августа Временное правительство велело ей в суточный срок покинуть страну, и снова начались задержания. При большевиках её брали ещё дважды: 7 октября 1918 года, пять дней на Гороховой, и 24 сентября 1919 года. Жила она в Петрограде в чужих углах, продавая вещи и получая помощь от знакомых, которые сами голодали. Иногда её прятали по квартирам, иногда она ночевала в монастырских кельях. Имя её к тому времени стало нарицательным, и на улице её узнавали.
Лёд Финского залива
В декабре 1920 года она решилась уйти из России.
Бежали вдвоём с матерью. Проводники за деньги брались провести беглецов через границу по льду Финского залива. Путь был длинным и шёл ночью, чтобы не заметили пограничники.
Декабрьская ночь, залив, ровный ветер с моря. Снег лежит не везде, местами чёрный голый лёд, местами торосы. Луна то выходит, то прячется, и тогда идут почти вслепую. Впереди проводник, за ним пожилая женщина, за ней Анна, на костылях, шаг за шагом.
Костыль скользит. Она падает, поднимается и идёт дальше. Останавливаться нельзя: мороз и полыньи. Где-то близко, по рассказам, слышен треск льда.
Они шли несколько часов. Под утро впереди показался берег и огонёк финского дома.
Ей было тридцать шесть лет. За спиной остались Россия, царская семья, убитая в Екатеринбурге два с половиной года назад, и собственное имя, превращённое в ругательство.
Монахиня Мария
В Финляндии она прожила остальные сорок четыре года.
Жила бедно. Писала воспоминания: книга «Страницы моей жизни» вышла в Париже в 1922 году, спокойная, без счётов и оправданий, в защиту императорской семьи. Её перевели на несколько языков, и она стала одним из источников для историков.
А в 1923 году произошло то, о чём в эмиграции почти не говорили. 14 ноября 1923 года в Смоленском скиту Валаамского монастыря её постригли в монахини с именем Мария. Постриг был тайным: жить в обители она по состоянию здоровья не могла и осталась в миру.
До 1939 года она жила в Выборге, а когда началась война и Выборг отошёл к СССР, перебралась вглубь Финляндии. Дальше была маленькая квартира в Хельсинки, скудная пенсия, помощь друзей, переписка, молитва. Соседи знали её как тихую хромую женщину, которая почти не выходит из дома.
Финляндия к тому времени стала для русских эмигрантов страной небогатой и настороженной: своих забот хватало, беженцев было много, работы мало. Многие из тех, кто бежал вместе с ней, разъехались дальше, в Париж и Берлин. Она осталась. Ездить с костылями по Европе в поисках лучшего места было не по силам, да и нужды в этом она не видела.
В 1927 году в советских журналах напечатали «Дневник Вырубовой»: подробный, пикантный, с подробностями придворной жизни. Его читали жадно, на него ссылались десятилетиями. Это была подделка, литературная мистификация, и её авторство связывают с писателем Алексеем Толстым и историком Павлом Щёголевым. Настоящая Вырубова в это время жила в Хельсинки и ничего опровергнуть не могла.
Её собственная книга расходилась куда хуже, чем поддельный дневник. Так и вышло, что образ, известный всем, оказался чужой работой.
Хельсинки, 1964 год
Хельсинки, начало 1960-х годов. Небольшая квартира, старые фотографии на стене: царская семья, Царское Село, лазарет. На столике иконы и книги. У кровати те же костыли.
Восьмидесятилетняя женщина сидит у окна. К ней изредка заходят: священник, знакомые из русской общины, реже журналисты, которым хочется услышать про Распутина. О Распутине она говорит неохотно и всегда одно и то же: он был крестьянин и молитвенник, и никакой власти через неё не имел.
Ей приносят русские газеты, и она читает их медленно. За окном другой век. Летают самолёты, в Советском Союзе строят пятиэтажки и запускают ракеты, а женщина у окна помнит, как императрица подавала ей чай в комнате наверху Александровского дворца.
20 июля 1964 года монахиня Мария умерла. Ей было восемьдесят лет. Похоронили её на Ильинском православном кладбище в Хельсинки.
Думаю, с Анной Вырубовой обошлись несправедливее, чем почти с кем-либо из людей её круга. Её судили дважды: сначала слухи, потом подделка, и ни один суд не был настоящим. Настоящее следствие, проведённое людьми, которые искали её вину и имели все полномочия, не нашло ничего.
Виновна она была в другом, и этого хватило бы для упрёка без всяких выдумок: она привела в царскую семью Распутина и верила ему до конца. Но платила она не за это, а за роль, которую ей назначила молва.
На могиле в Хельсинки стоит крест с монашеским именем. Женщины, о которой писали газеты всей России, там нет. Там лежит монахиня Мария, прожившая половину жизни в чужой стране и научившаяся молчать.
