Джию Каранджи весь мир запомнил как «лицо 80-х» – девушку с обложек Vogue и Cosmopolitan, музу Аведона и Скавулло, ту самую девушку, после которой в моду вошло слово «супермодель». На самом же деле, за кулисами всего этого отвратительного гламура, скрывается очень печальная история о талантливой, но одинокой девочке, которую не смогли спасти ни всемирная Слава, ни баснословные деньжищи.
Пустой дом
Детство у Джии было шумным, но, увы, шумным в плохом смысле. Ее родители вечно ругались, старшие братья жили своей жизнью, и в этом доме было слишком много крика и слишком мало внимания к младшей девочке.
А потом, когда Джии исполнилось одиннадцать, ее мать Кэтлин попросту ушла, оставив мужа и троих детей разбираться со своими проблемами самостоятельно. Я бы даже сказала, исчезла, ни с кем не попрощавшись.
Внешне девочка это как будто пережила достаточно стойко: выросла, похорошела, и в 17 уже начала позировать для филадельфийских газет. И мало кто мог заподозрить, что внутри она так и осталась маленькой травмированной 11-летней девочкой. Она все еще не ощущала, что может быть кому-то нужной и ценной. И именно это потерянное мироощущение определило ее, так сказать, «самость»: и хаотичную, ни на кого не похожую манеру держаться перед камерой, и одержимость чужим вниманием, и ту жадность до любви, которая позже примет форму зависимости – просто сначала от людей, а потом, увы, от некоторых веществ.
Фотограф Франческо Скавулло, снимавший ее не раз, вспоминал это довольно точно: у нее был совершенно особый способ двигаться перед камерой, ни на что прежде виденное не похожий – она не позировала, а как будто забирала кадр полностью себе.
Вторая мать
В 17 Джиа уехала в Нью-Йорк и там встретила Вильгельмину Купер – владелицу модельного агентства, которая разглядела в этой резкой, неправильной, слишком живой девушке именно то, чего не хватало индустрии, уставшей от холодных манекенщиц. Купер стала для нее не просто наставницей. Джиа прямо называла ее второй мамой – и, судя по всему, действительно вкладывала в эти слова свою одинокую душу.
Джиа страдала бессонницей и могла позвонить Вильгельмине среди ночи просто для того, чтобы услышать ее голос. Подруга модели Джулия Фостер вспоминала, что Джиа порой появлялась у нее дома посреди ночи, и что ей от этих визитов было нужно только одно – чтобы ее обняли.
Пока Купер была рядом, у Джии, кажется, ещё оставался шанс выжить в этом жестоком мире. Карьера ее шла в гору стремительно – Versace, Dior, Armani, обложки один за другим, слава, которая в конце 70-х обрушилась на нее так, что вскоре начинающих моделей вроде юной Клаудии Кэмпбелл называли не иначе как «новой Джией». Но вся эта роскошь держалась на очень хрупкой опоре.
Когда опора исчезла
В 1980 году Вильгельмина Купер умерла от рака легких. И вот тут, пожалуй, начинается настоящая история Джии Каранджи – потому что до этого момента можно было еще списать ее поведение на богемную дикость, свойственную звездам Studio 54, а после уже нет.
Купер держала ее – не в переносном, а в самом буквальном смысле: сдерживала, направляла, была тем взрослым, к которому можно прийти среди ночи. Как только эта опора исчезла, сдерживать Джию стало некому. Пристрастие к запрещенке, которое подруга модели Анита Сарка описывала как нечто модное в их кругу тех лет, быстро переросло из светской привычки в зависимость, требующую все больших доз.
Фотографы, которые прежде закрывали глаза на ее выходки, начали отказываться работать с ней один за другим: она засыпала во время съемок, отпрашивалась «покурить» и не возвращалась, а следы от проколов приходилось маскировать одеждой даже для съемок Cosmopolitan. Скавулло рассказывал, как на съемках на Карибах ему пришлось буквально укладывать плачущую, не нашедшую новую дозу Джию в постель и ждать, пока она уснет. Индустрия, которая недавно носила ее на руках, теперь предпочитала о ней не вспоминать.
Падение
Дальше ее жизнь стремительно покатилась по наклонной. Банкротство, переезд в Атлантик-Сити, жизнь на пособие вместе с некоей девушкой по имени Рошель. Впрочем, эти отношения держались все больше на взаимной зависимости и постоянных ссорах: Рошель обвиняла Джию в том, что та тащит из дома вещи и продает их ради (сами знаете чего), и обвинения эти, судя по всему, были справедливыми.
Да, бывшая супер-звезда предпринимала попытки спастись. Джиа возвращалась в пригород Филадельфии, устраивалась продавщицей в джинсовый магазин, потом кассиршей в универсам, даже записывалась на курсы в колледж – как будто пыталась построить себе ту самую обычную, скучную, устойчивую жизнь, которой у нее никогда не было. Хватало ее каждый раз на несколько месяцев. Зависимость всякий раз оказывалась сильнее, и в какой-то момент, когда денег на дозу перестало хватать катастрофически, Джиа начала заниматься продажей себя.
Все это время она, по сути, продолжала искать то же самое, что искала подростком – кого-то, кто удержит ее, обнимет, не бросит.
Диагноз и возвращение
Осенью 1986 года ее подобрали на улице избитой, с пневмонией, которая при обследовании обернулась куда более страшным диагнозом. Джиа Каранджи стала одной из первых известных женщин, чья смерть будет связана с болезнью той самой болезнью (от которой погиб Фредди Меркьюри), хотя тогда, в больничной палате, речь шла уже не о статусе первой супермодели, а просто о том, сколько ей осталось пробыть на этом свете.
И вот здесь случилось то, ради чего, возможно, стоит рассказывать всю эту историю. Кэтлин, та самая мать, которая 15 лет назад ушла из дома и оставила одиннадцатилетнюю дочь один на один с миром, теперь не отходила от больничной койки – никого не подпускала к палате, сидела рядом день за днем. Из всей прежней, звездной, наполненной вечеринками и вспышками фотокамер жизни Джии рядом в итоге осталлась только она и ещё один маленький человек: Роб Фей, друг, с которым она познакомилась в реабилитационной клинике. Он и запомнил ее последние слова – о том, что этим вечером она, кажется, увидит Его.
Джиа Каранджи умерла 18 ноября 1986 года, в 26 лет. Хоронили ее в закрытом гробу – болезнь настолько изменила ее прекрасное лицо, которое десять лет назад не сходило с обложек мировых журналов, что показывать его было уже нельзя. Никто из ее прежних друзей и коллег не соизволил явиться.
Но ее мать была рядом. Не на обложке, не в свете софитов, а в больничной палате, в последние недели – та любовь, которую девочка ждала с одиннадцати лет, все-таки нашла ее. Слишком поздно, чтобы что-то изменить, но не настолько поздно, чтобы не случиться вовсе.
