Щека горела после пощёчины от отца, но ещё больнее было от стыда, ведь он сделал это при всех гостях. А мальчик всего-то приветствовал крёстного «Так точно, фюрер» вместо «Так точно, мой фюрер».
Борман не прощал подобных ошибок никому, даже сыну. Особенно сыну. Старший из десяти детей Мартина Бормана и Герды Бух должен был демонстрировать образцовое воспитание идеального сына Третьего рейха.
Его полным именем было Мартин Адольф Борман. «Адольф» — в честь крёстного, им был сам Адольф Гитлер. Крёстный приезжал два раза в год, привозил подарки, но «его появлению в комнате сопутствовала атмосфера холода и скованности». Однажды он получил в подарок модель новейшего танка и набор солдатиков. «Он разговаривал со мной коротко и официально. Он понятия не имел, как вести себя с детьми», — вспоминал Мартин Борман-младший.
Он навсегда запомнил холодные глаза фюрера, когда отец дал ему пощёчину. Обращаясь к крёстному, он сказал «Так точно, фюрер» вместо обязательного «Так точно, мой фюрер». Гитлер никак не отреагировал, всё происходило как и должно.
Детство он провёл на Оберзальцберге, в баварских Альпах, где семьи нацистской верхушки жили по соседству с резиденцией Гитлера. «Моя семья была как в аквариуме, нас ограждали от всего, — вспоминал он. — Мы не видели ни издевательств над евреями, ни ужасов концлагерей».
Отец был строгим, но, по его словам, «добросердечным». Он не давал сыну отдыхать на каникулах — посылал работать на ферму, помогать садовнику, косить траву для скота. В свободное время Борман-старший любил посадить детей в машину и вывезти на прогулку в лес. «Мне это не очень нравилось: отец ходил быстрым шагом, мы за ним не поспевали, уставали и начинали хныкать, а он нас ругал».
В 1940 году, когда Мартину было десять, его отправили в элитную школу НСДАП в Фельдафинге, на Штарнбергерзее. Это была не обычная школа. Религиозное обучение там отсутствовало. Вместо него — спорт, строевая подготовка и «политвоспитание в соответствии с „Майн кампф“». Программу партии нужно было знать наизусть, а «Майн кампф» изучать с той же тщательностью, что и Библию.
Отец дал школьному руководству прямое указание: «Сделайте мне из мальчика порядочного национал-социалиста». Его «сердечного мальчика» нужно было также лишить христианской веры, потому что «национал-социализм несовместим с христианством».
В школе Мартин пробыл пять лет, до самого конца войны. С отцом виделся редко — во время войны, по его словам, «может быть, шесть раз». О работе отца дома не говорили. «В тех редких случаях, когда мы виделись, он никогда не говорил о своей работе, а я ни о чём не спрашивал — у меня было много своих дел: школьные занятия, спорт, политвоспитание».
О Холокосте он узнал только после войны. «Мы понятия не имели о том, что евреев истребляли. Мы знали, что идеи враждебности к евреям исходили от Гитлера, и мы, естественно, безоговорочно принимали их. Это же была главная мысль „Майн кампф“, что евреи — несчастье нашей родины».
15 апреля 1945 года школа закрылась. Мартину было пятнадцать. Ему дали фальшивые документы на имя «Мартина Бергмана» и отправили искать мать. Он не нашёл её. Несколько месяцев он скитался по Зальцбургу и его окрестностям, пока его не приютила семья католического крестьянина Николауса Хоэнвартера на хуторе Кверляйтнерхоф, в Зальцбургских Альпах.
Именно там, читая газеты в комнате наверху, он узнал правду. «В начале 1946 года я прочёл в „Зальцбургских новостях“, что мой отец был заочно приговорён к смертной казни на Нюрнбергском процессе. Я был совершенно сбит с толку, без матери и отца».
Позже он вспоминал день, когда по радио объявили о смерти Гитлера: «Для меня это был конец. Я не видел никакого будущего». В ту ночь в школе кто-то начал стреляться. «Внутри ни слова, ни звука, только выстрелы снаружи».
Но было и другое. «Для меня, пятнадцатилетнего, и для многих других моих одногодок, выросших под влиянием нацистской идеологии, конец войны был подлинной катастрофой. И последующие несколько недель были особенно тяжёлыми, поскольку все мы впервые столкнулись с ужасной правдой — с фотографиями и показаниями бывших узников концлагерей».
Именно тогда, по его словам, начался его собственный «процесс денацификации». Крестьянин, у которого он жил, «показал ему христианскую жизнь». В 1947 году Мартин принял католичество. Через одиннадцать лет стал священником. Отец всегда называл христианство ядом, но для Мартина-младшего религия стала способом найти ответы и свой путь.
Мартин-младший вступил в орден Святейшего Сердца Иисуса и отправился миссионером в Конго. В 1960-х годах он и другие миссионеры были захвачены и подвергнуты пыткам повстанцами. Его спасли и вернули в Германию в 1967 году. После тяжёлой аварии он оставил орден, женился на медсестре, которая за ним ухаживала, и стал учителем религии.
«Он был моим любимым отцом. Его дела я осуждаю». Мартин не отрицал вины отца. Борман-старший был осуждён Нюрнбергским трибуналом и заочно приговорён к смертной казни, но сам на процессе не присутствовал. Личного секретаря фюрера долго искали. Только в 1972 году было найдено тело.
«Мой отец знал всё. Мой отец отдал приказ о депортации молодых людей из Западной и Восточной Европы на работу в военную промышленность». Он говорил, что отец «несомненно знал» о Холокосте, даже если не участвовал в нём лично.
Но он отказывался смешивать отца-человека и отца-политика. «Как отца я вспоминаю его положительно. До начала войны он часто был с семьёй. Он был строгим, но в то же время любящим». Он хранил открытку, которую отец прислал ему в 1943 году: «Мой любимый мальчик — в надежде, что скоро увижу тебя. Твой папочка». И говорил: «Это образ отца, который я запомнил из детства. Я не позволю его у меня отнять».
На вопрос, чувствует ли он личную вину, он отвечал: «Вина — нет. Никто не может выбирать своих родителей, и никто не может от них избавиться. Ответственность — да». Эту ответственность он видел в том, чтобы рассказывать о прошлом, работать с молодёжью и участвовать в диалоге между детьми преступников и детьми жертв.
Мартин Борман-младший умер в 2013 году.
