Жена сидела на коленях у мужчины, а он что-то нашёптывал ей на ухо, и платье её было небрежно распущено у ворота…
Судебный молоточек упал, и деревянный стук прокатился под высокими сводами, но Бернардина уже не слышала его, она поднялась со скамьи грациозная, легкая, красивая. Кружевная накидка дрогнула на её плечах, она бросила последний взгляд на мужа и вышла, не обернувшись.
Старый барон Иероним Карл Фридрих фон Мюнхгаузен остался сидеть, сжимая в ладонях набалдашник трости, и смотрел в пустоту. Судья кашлянул, пролистал бумаги, адвокат что-то зашептал барону на ухо, но тот лишь качнул головой: какая теперь разница, если та, кого он назвал своей женой, уже садится в карету, чтобы умчаться навстречу голландским ветрам, оставив после себя лишь кипу неоплаченных счетов и зияющую дыру в сердце.
Три года назад, в 1793-м, когда барон, овдовевший после смерти первой жены, переступил порог своего боденвердерского дома с чувством невыносимой пустоты, он и помыслить не мог, что его жизнь перевернётся стремительно и жестоко. Якобина фон Мюнхгаузен скончалась в 1790-м, после 46-ти лет супружества, оставив мужа наедине с охотничьими трофеями, старыми книгами и бесконечными вечерами у камина, где единственным собеседником был он и тени его собственных небылиц, которые давно жили отдельной жизнью по всей Европе.

Мюнхгаузену перевалило за семьдесят, ноги болели после зимних походов, он и не ждал ничего, кроме медленного угасания. Но однажды весной в ворота постучал майор фон Брун — старый сослуживец, с которым Мюнхгаузен некогда пересекался в Ганновере, а вместе с майором в дом впорхнула его дочь, Бернардина.
Очаровательному юному созданию было, по разным сведениям, семнадцать или двадцать лет. Девушка ворвалась в гостиную и жизнь старого барона, словно ветер, и, не дав хозяину опомниться, схватила его за руку, заглянула в глаза и воскликнула:
— Господин барон, ну расскажите же! Это правда, что вы сидели верхом на пушечном ядре? А олень с деревом на голове — он взаправду был? Я прочла всю книжку, и мне кажется, что это чистая правда, просто люди не понимают!

Барон нахмурился. Книжка Распе и Бюргера, вышедшая без его ведома и превратившая его имя в синоним лжи, была его тайной мукой. Он никогда не признавался, что обижен на неё, но внутри у него всё сжималось, когда очередной гость начинал расспрашивать про луну и сыр.
Но в голосе Бернардины он услышал искреннее, почти детское восхищение. И старый солдат, забыв о принципах, начал рассказывать, как в России гнался за волком, который умудрился проглотить его лошадь, как он вытащил себя за волосы из болота. Бернардина хохотала до слез.
Майор фон Брун, наблюдавший за этой сценой из-за двери, довольно потёр руки: он давно искал для дочери выгодную партию, а титул барона, пусть и запятнанный сомнительной славой, был всё же титулом.
Через несколько недель Мюнхгаузен, забыв о годах, сделал предложение. Бернардина не опустила глаз, не покраснела, она рассмеялась, поцеловала его в щёку и сказала:
— Конечно, согласна, только свадьба должна быть весёлой, с музыкантами и шампанским, а не этой вашей скучной церемонией с пастором.
Барон кивнул, хотя в душе уже екнуло: он представлял себе скромное венчание в фамильной кирхе, но уступил, потому что ему казалось, что это его последний шанс на счастье. 12 января 1794 года пару с огромной разницей в возрасте (Мюнхаузену было 73 года) обвенчали.

Бернардина настояла на пяти скрипачах из Ганновера, на французском поваре, на том, чтобы вино лилось рекой. Новобрачная весело отплясывала на своей собственной свадьбе с другими мужчинами: щёчки раскраснелись, глаза блестели, на губах играла призывная улыбка.
— Семнадцать весен Бернардины совсем не подходят осенним годам её мужа, — шептались гости. — У барона совсем скоро вырастут такие же ветвистые рога, как у оленей из его рассказов…
Летом того же года супруги Мюнхгаузен отправились в Бад-Пирмонт: барону доктора предписали лечение на водах, а Бернардина, по её собственным словам, «хотела увидеть, как живут приличные люди». В Пирмонте молодая жена преобразилась окончательно: просыпалась к полудню, требовала к завтраку шоколад и свежие круассаны, вечера проводила в игорных залах и танцевальных салонах, оставляя мужа одного в номере с компрессами и аптекарскими склянками.
Однажды муж накинул халат и, опираясь на трость, побрёл в сад, откуда доносился её смех. В беседке, увитой диким виноградом, он застал её с молодым писарем по фамилии Хюден, худощавым блондином с жидкими бакенбардами. Жена сидела у него на коленях. Услышав окрик мужа, она медленно обернулась: в глазах не было ни испуга, ни стыда.
— Иероним, зачем ты пришёл? Тебе же вредно ходить по вечерней сырости. — Женщина спокойно поднялась, оправила юбки и, бросив на писаря короткий взгляд, добавила: — Мы просто разговаривали. Господин Хюден рассказывал о местных новостях.
— О местных новостях? — барон с трудом сдерживал злость. — Он рассказывал их, положив руки на твои плечи?
— Вы, старый ревнивец, лучше бы следили за своим здоровьем, а не за моими юбками, — глаза Бернардины потемнели, голос стал жёстким. — Вы думаете, что я вышла замуж, чтобы сидеть в четырёх стенах и слушать сказки про оленей?
Вернувшись в Боденвердер, супруги уже не спали в одной комнате. Бернардина завела собственную прислугу, принимала визиты молодых соседей и всё чаще уезжала из дома надолго, ссылаясь на модистку или на больную тётку. Барон сидел в своём кабинете, перебирал старые письма Якобины и подсчитывал долги, потому что Бернардина скупала бесконечные платья, шляпки, экипажи.
Через несколько месяцев молодая жена объявила о своей беременности. Барон расхохотался: с тех пор как они вернулись из Пирмонта, он не прикасался к ней! Отцом её ребёнка он быть не может! Бернардина стояла на своём, и её горничная клялась, что барон не раз «принуждал госпожу к супружеским обязанностям».
На родившуюся девочку Мюнхгаузен даже не взглянул, подписал отказ от отцовства, но позже, в суде, отозвал его, поняв, что без признания не может доказать измену. Судебный процесс, начавшийся в 1795 году, длился больше года и разорял старого барона с каждым заседанием. Адвокаты обеих сторон дрались за каждый гульден, свидетели давали противоречивые показания, в городе только и говорили, что о скандале в семействе знаменитого лгуна. Бернардина являлась в суд в самых роскошных нарядах и смотрела на мужа с вызовом.
После одного из заседаний вероломная изменница сама подошла к Мюнхгаузену, спокойно перечислила его долги, назвала суммы, уже выплаченные адвокатам, и прикинула, сколько ещё потребуется, чтобы довести дело до конца. Женщина предложила ему выбор: он отзывает иск, а она исчезает навсегда, не требуя ничего сверх того, что уже потрачено.
— Свидетелей моей измены нет, а ваша репутация фантазёра давно сделала показания ничего не стоящими для любого суда, — и ушла, не дожидаясь ответа.
Три дня барон просидел в своём кабинете, подсчитывая остатки состояния и понимая, что каждый новый день суда стоит ему последних грошей. В конце концов, он согласился на развод без дальнейших разбирательств, но поставил условие: Бернардина подписывает отказ от всех притязаний на его имущество. Жена подписала бумагу и в тот же день уехала — её карета взяла направление на запад, в сторону Голландии. Больше знаменитый Мюнхгаузен её не видел.
Бернардина Луиза Фредерика фон Мюнхгаузен отправилась в путешествие по Нидерландам, прихватив с собой не только чемодан, но и фамильные часы мужа, серебряный сервиз и шкатулку с драгоценностями своей предшественницы Якобины — последнюю память Иеронима Мюнхгаузена о первой жене.
Молодая вертихвостка, ставшая самым последним и болезненным вымыслом в жизни барона Мюнхгаузена, в 1800-м году вышла замуж в Голландии за чиновника Абрахама де Бота. Девочка, родившаяся у Бернардины и наречённая Марией Вильгельминой, прожила всего десять месяцев и умерла от болезни в декабре 1795 года.
Барон, так и не признавший её своей дочерью и публично заявивший об этом в церковной книге, не присутствовал на её похоронах. Он продал остатки земель, лошадей, библиотеку с редкими томами по баллистике и перебрался в самую маленькую комнату своего дома.
Кредиторы осаждали поместье, зеваки приезжали целыми семьями, чтобы поглядеть на «того самого Мюнхгаузена», слуги выгоняли их палками. Книги Распе и Бюргера принесли ему всемирную славу, но ни пфеннига денег, теперь же эта слава обернулась против него, потому что ни один судья не верил его словам, а ни один сосед не уважал его честь.
Утром 22 февраля 1797 года слуга застал его мёртвым: в старом мундире, в кресле, лицо спокойное, на устах — улыбка, словно он наконец-то улетел в ту страну, которую так долго выдумывал: «Улыбайтесь, господа, улыбайтесь…»

Послесловие: с легкой руки Марка Анатольевича Захарова, Якобина Мюнхгаузен, которую сыграла блистательная Инна Чурикова, предстает перед нами расчетливым и меркантильным чудовищем. Это было совсем не так, что, конечно же, не умаляет достоинств фильма. Написала сейчас, а в ушах звучит музыка из этого шедевра…






