Выпускница Смольного института потребовала от родного брата, офицера, чтобы тот вызвал человека на дуэль и стрелялся с ним.
Оскорбление состояло в следующем: на балу кавалер пригласил её на мазурку, а предложения руки не сделал.
Девушка была совершенно уверена, что приглашение на мазурку это предварительное сватовство. Так считала не она одна: подобные представления, по свидетельству мемуаристок, вынесли из института многие.
Заведение, выпустившее её в свет, было лучшим женским учебным заведением Российской империи и создавалось Екатериной II ради того, чтобы вырастить в стране новую породу людей.

Смольный основали в 1764 году по указу Екатерины, а идею подал ей Иван Бецкой, президент Академии художеств и будущий попечитель института. Замысел был не педагогический, а антропологический. Считалось, что человека портит среда, и если ребёнка от этой среды отгородить, вырастет существо нового качества: просвещённое, добродетельное, полезное обществу.
Отсюда и главный принцип устройства. Девочек принимали в пять-шесть лет и держали до восемнадцати, то есть двенадцать лет подряд. Свидания с родными были редкими и происходили под присмотром. Домой на каникулы не отпускали. Изоляция была не побочным следствием интернатского быта, а сознательным инструментом. Семью считали источником порчи, и её влияние отсекали намеренно.
Отделений было два. В первом учились дворянки, во втором дочери купцов, банкиров, священников и чиновников, и вторые изначально были поражены в правах по сравнению с первыми. Цель формулировали красиво: воспитать образованных женщин, хороших матерей и полезных членов общества.
Для середины восемнадцатого века идея была дерзкой. Екатерина заводила то, чего в России не имелось вовсе, вкладывая казённые деньги и личное внимание.

Возраст воспитанницы читался по цвету платья. Младшие ходили в кофейных, следом шли голубые и серые, старшие носили белое. Переход в новый цвет означал переход в следующий возраст, и других отметок взросления в этой жизни почти не было.
Иерархия была жёсткой, покинуть стены нельзя, кормили скудно, а в дортуарах бывало холодно, о чём мемуаристки пишут единодушно.
Судить об итогах можно не по мемуарам обиженных выпускниц, а по документам. В 1859 году институт обследовали инспекторы, и результаты вышли обескураживающие.
Старшеклассницы не могли перевести простой текст с немецкого языка. Ясно излагать собственные мысли не умели. Произведения Пушкина, Лермонтова и Гоголя знали исключительно в пересказе учителя.
Отдельно узналось, что в Смольном нет библиотеки.
Екатерина II при создании института прямо указывала, что воспитанницам следует прививать любовь к чтению, а библиотеку считала главным элементом хорошего учебного заведения. Через девяносто пять лет после основания библиотеки в институте не было вовсе.
Преподаватели обходились без учебников и вели уроки по собственным записям. Правила поведения были казарменными, и ученицам запрещалось задавать учителям вопросы. Последнее, пожалуй, объясняет всё остальное. Там, где нельзя спросить, учения не происходит, происходит заучивание.

К приходу воспитанниц на кухню кухарка уже раскладывала подготовленные мясо, овощи, тесто и специи. Девушкам снисходительно позволяли что-нибудь нарезать или измельчить, после чего кухарка забирала дело обратно в свои руки. К плите институток не подпускали.
Логика была сословная, а не педагогическая: благородной девице не полагалось работать руками, полагалось распоряжаться прислугой. Вот только распорядиться тем, чего сам никогда не делал, невозможно, и выпускница, став хозяйкой небогатого дома, убеждалась в этом за неделю.
Результат описан у мемуаристок без прикрас. Выпускницы не понимали, как вести себя в обыденных ситуациях, имели нелепые представления об общении с мужчинами, а прожив годы на казённом счету, попросту забывали о том, что у жизни есть финансовая сторона.
Мазурка и дуэль, с которых начался этот текст, из той же серии.
Чему учили вместо знаний? С нравственным воспитанием институт не просто не справился, а сработал в минус.
При Марии Фёдоровне воспитанниц заставляли читать сочинение под названием «Отеческие советы моей дочери». Содержание было прямолинейным. Книга объясняла, что Бог и человеческое общество желают, чтобы женщина зависела от мужчины, ограничила круг своей деятельности домом, признавала собственную слабость и снискала любовь мужа скромностью и покорностью. Существование своё ей полагалось делить между детской, кухней, погребом, амбаром, двором и садом.
Классные дамы шли в том же направлении. Вместо того чтобы поощрять в ученицах тягу к знаниям, они называли много читающих женщин синими чулками.
По свидетельству Водовозовой и других мемуаристок, институт прививал воспитанницам ханжество, легкомысленность, неуважение к труду и презрение к бедности.
Получается перечень качеств, ровно противоположных тем, ради которых заведение создавалось.

Классные дамы читали письма институток: и те, что девушки писали родным, и те, что получали от них.
То есть за двенадцать лет изоляции единственный канал связи с семьёй тоже находился под чужим взглядом. Написать матери правду о том, как тебе живётся, было невозможно.
Позже Константин Ушинский будет с этим бороться, доказывая, что такой обычай убивает в детях искренность, подрывает семейные связи и с малолетства приучает воспитанниц ко лжи и притворству.
Возразить ему по существу никто не пытался. Практику просто продолжали.
В 1859 году инспектором классов в Смольный пришёл Константин Ушинский, будущий основоположник русской педагогики.
Он ввёл новый семилетний учебный план, резко увеличив часы на русский язык, географию, историю и естествознание, и привёл новых преподавателей. Настоял на том, чтобы институтки сидели на уроках в пелеринах, считая неприличным читать серьёзные лекции перед рядами декольтированных девиц. Воевал против чтения чужих писем.
Дальше произошло главное в истории Смольного. Водовозова, учившаяся там в те годы, описала перемену прямо. За полтора года после реформы мечты и стремления воспитанниц изменились полностью. Никто больше не грезил балами, выездами и впечатлением, произведённым роскошным туалетом и лёгкостью танца. Все хотели работать и мечтали о серьёзных занятиях, включая девушек, полностью обеспеченных материально.

Полтора года. Те же самые девушки, которых вся образованная Россия высмеивала за наивность и оторванность от жизни. Причём тянуло их не к заработку: обеспеченным работать было незачем. Им впервые показали занятие, имеющее смысл. Значит, дело было не в них.
Начальство реформы не приняло. Нововведения порицали грубо, почти не скрывая этого от самих учениц, слова инспектора перетолковывали, новых учителей высмеивали.
Перед самой Пасхой 1862 года Ушинского вынудили уйти. Он пробыл в Смольном три года. Вскоре его отправили в длительную заграничную командировку, формально для изучения постановки женского образования в Европе. Человека, которому не дали заниматься женским образованием дома, послали смотреть, как это устроено у других.
После его ухода все основные преобразования были ликвидированы. Картина была бы нечестной, если ограничиться перечнем провалов.
Для целой категории женщин Смольный оставался единственной реальной возможностью выучиться. Дочери небогатых дворян, сироты, девушки из семей без средств на пансион и домашних учителей попадали туда и выходили грамотными. Читать, писать, считать, объясняться на языках хотя бы в том объёме, в каком их там учили, они умели.

До Смольного не было и этого. Низшие сословия женского образования не получали вовсе, а дворяне обходились частными пансионами, доступными далеко не всем.
Многие выпускницы шли в гувернантки и учительницы. Это была единственная профессия, открытая тогда образованной женщине, и через неё они передавали дальше полученное.
И главное: Смольный закрепил мысль, дикую для своего века. Женщин в России следует учить систематически, за казённый счёт, по программе.
Претензии к нему справедливы. Но предъявить их стало возможно лишь после того, как он появился и возникло с чем сравнивать.
Институт просуществовал больше полутора веков. В октябре 1917 года он во главе с княгиней Верой Голицыной покинул Петроград и переехал в Новочеркасск. Последний выпуск состоялся там в феврале 1919 года. Летом того же года преподаватели и оставшиеся воспитанницы ушли из России вместе с Белой армией.
А в оставленном ими здании на берегу Невы разместился штаб большевиков, откуда руководили переворотом и первыми месяцами новой власти.
Так «Смольный» перестал означать институт благородных девиц. Место, сто пятьдесят три года учившее девушек считать своим миром детскую, кухню и погреб, досталось людям, объявившим женское равноправие законом.
От института осталась поговорка. Институткой до сих пор зовут наивную барышню, не знающую жизни, и звучит это укором ученицам.
Адресат выбран неверно. Ушинскому хватило полутора лет, чтобы те же самые барышни захотели работать, и трёх, чтобы его за это выставили.






