Ей было уже немного за 40 – возраст, в котором приличные женщины того времени давно нянчили внуков и мысленно готовились к вдовству, а не к первым родам. И вот она была беременна – впервые за восемь лет брака, ни разу до того не подарившего мужу и намёка на наследника. При европейских дворах шептались с явным удовольствием знатоков чужих неприятностей: не может быть, слишком поздно, слишком удобно, слишком похоже на подлог.
Кто же она?
Звали её Констанция. Она была последней из нормандской династии Отвилей, правившей Сицилией, – причём наследницей с рождения: ее отец, король Рожер II, умер за несколько месяцев до того, как она появилась на свет, так что за первой наследницей весь двор наблюдал с самой колыбели. Замуж она вышла поздновато даже по нынешним меркам: ей было за тридцать, а для XII века это вообще считалось возрастом предпенсионным (ну, если бы тогда была пенсия).
Муж, германский принц Генрих, был на 11 лет моложе жены и к моменту описываемых событий успел стать императором Священной Римской империи. Ставки в этом браке были такие, что рождение или нерождение ребёнка превращалось в вопрос войны и мира: Констанция принесла Генриху в приданое права на Сицилийское королевство, а если наследника не появится, вся комбинация рассыпается, и остров достанется кому-то другому.
Война и беременность
На Сицилии политическая обстановка была неспокойной. Вкратце оно выглядело так: после смерти короля Вильгельма II Доброго в 1189 году законный сицилийский престол по праву наследования переходил к Констанции – прямой дочери Рожера II. Но пока она с мужем была в Германии, трон захватил Танкред, внебрачный внук Рожера II, которого Генрих считал узурпатором и решил трон жене вернуть, за чем в 1194 году Генрих и вторгся со своей армией в королевство от имени жены.
И пока глубоко беременная Констанция медленно продвигалась к югу Италии, её муж уже вовсю воевал за её же королевство.
А тем временем по итальянской земле поползли слухи. Говорили, что Констанция бесплодна. Говорили, что если она всё же родит, ребёнка подменят – подсунут какого-нибудь чужого мальчика из простой семьи, лишь бы империя получила наследника любой ценой. Ирония в том, что подобные подмены в те века случались достаточно часто: в случае, если свой ребенок получался недостаточно хорош. Да и вообще, как старуха в принципе может произвести на свет дитя?
Народ роптал.
Шатёр на рыночной площади
И тогда Констанция приняла весьма своеобразное решение. Она не стала рожать в спальне, за плотно закрытыми дверями, среди повитух и фамильных тайн, как полагалось особе её положения. Она велела поставить императорский шатёр прямо на рыночной площади маленького городка Йези, недалеко от Анконы.
Было 26 декабря 1194 года, день святого Стефана – только-только отгремело Рождество, и весь город ещё пребывал в праздничном оживлении, когда императрица неожиданно назначила ему роль коллективной повитухи.
Полог шатра был открыт, и туда могла зайти любая замужняя женщина Йези. То есть вообще любая горожанка, состоявшая в браке, могла просто зайти и посмотреть – и потом поклясться под присягой, что видела всё своими глазами. Десятки чужих взглядов следили за каждым вздохом, за каждым криком боли императрицы, превращая самое весьма личное событие в её жизни в публичный спектакль. Так эта без преувеличения мужественная сорокалетняя женщина доказывола, что она не лгунья и не бесплодна.
Но и это оказалось не финалом. Когда ребёнок родился, Констанция прилюдно приложила его к груди – на глазах у тех же свидетельниц, чтобы всем стало очевидно: у неё есть молоко, а значит, младенец действительно её, а не наспех найденный в деревне подкидыш.
Пленники и наследник
Пока мать с новорождённым сыном оставалась в Йези, дела на юге шли своим чередом – и куда менее сентиментальным образом. Император Генрих, воспользовавшись отсутствием сопротивления, занял Палермо и захватил всю семью соперника: вдову Танкреда, её детей, а заодно ещё около десятка знатных сицилийцев, которых отправили пленниками в Германию.
Получилось почти зеркальное отражение одного и того же дня: в Йези – младенец на руках у матери и город, готовый присягнуть в его подлинности, а на Сицилии – целая династия, лишённая в один момент и трона, и свободы.
Мальчика назвали Фридрихом. Он вырастет в одного из самых противоречивых правителей Средневековья – того самого, кого современники прозовут «Чудом Света», за немыслимую по тем временам смесь просвещённости, цинизма и полного равнодушия к церковным условностям.
