В 1832 году двенадцать тысяч крестьян села Ижевское получили волю. За свободу они заплатили 3,4 миллиона рублей ассигнациями за всех — сумма, растянутая на тридцать три года выплат. Это была самая массовая сделка по самовыкупу в истории крепостной России.
Выкуп был единственным законным способом освобождения. Но за ним стояла не просто сделка. За ним стояла целая система, в которой свобода человека оценивалась в рублях, а сумма зависела от возраста, здоровья и полезности. И за ней стояли люди, которые находили способы накопить эти рубли — иногда за десятилетия, иногда ценой всего, что у них было.
Ижевские крестьяне
Село Ижевское принадлежало Демидовым — одной из богатейших семей России. Николай Демидов владел не только крестьянами, но и заводами, и землями. Крестьяне Ижевской волости занимались торговлей, промыслами, извозом. Они были зажиточными — настолько, что могли позволить себе выкуп.
23 июня 1832 года Николай I визировал договор о самовыкупе крестьян Ижевской волости — около двенадцати тысяч человек — от помещика Николая Демидова за 3,4 миллиона рублей ассигнациями. Выплаты растягивались на тридцать три года. Это была не просто сделка, а юридический прецедент: крестьяне выкупали не только себя, но и землю, на которой жили, и получали статус свободных сельских обывателей.
Сумма кажется огромной. Но она была распределена между двенадцатью тысячами человек и растянута на десятилетия. Ижевские крестьяне были не нищими — они были предпринимателями, вели торговлю, содержали постоялые дворы, занимались извозом. Их выкуп стал результатом десятилетий хозяйственной деятельности.
Морозовы: от крепостного ткача до миллионера
Самая известная история самовыкупа — это история семьи Морозовых. Савва Васильевич Морозов родился в 1770 году в крепостной семье, принадлежавшей помещику Рюмину. Он был ткачом, и в двадцать лет, получив от хозяина разрешение работать на себя, начал с небольшой мастерской в селе Зуево.
Морозов работал сам, вместе с женой и сыновьями. Он сам красил ткани, сам возил их на продажу в Москву. Дело росло. К 1820-м годам он уже владел несколькими мастерскими, а затем и фабрикой. В 1825 году он выкупился за 17 тысяч рублей ассигнациями. Это была огромная сумма. Но ещё более огромной была сумма, которую он заплатил за всю семью: в 1837 году он выкупил жену и четверых сыновей за 32 тысячи рублей.
К моменту смерти Саввы Морозова в 1862 году его состояние оценивалось в миллионы. Он был не просто бывшим крепостным, а одним из крупнейших текстильных промышленников России. Его внуки стали меценатами, его потомки — знаменитыми на всю страну. Но всё началось с того, что ткач стал работать не только на барина, но и на себя.
Как зарабатывали на выкуп
Путь к выкупу начинался с разрешения помещика работать на себя. Это разрешение могло быть оформлено по-разному: иногда крестьянин платил оброк и уходил в город, иногда работал на стороне или оставался в деревне, но часть времени посвящал своему делу.
В эпоху расцвета крепостного права из крестьянской массы выделился наиболее зажиточный слой. Это «счастливое меньшинство, жившее бок о бок с голодной, нищей массой, представляло собою крупную денежную силу, державшую в своих руках все нити хозяйственной жизни деревни». Случалось, что крепостной, составив капитал в деревне, уходил в город. Он жил по паспорту, выданному помещику, которому платил ежегодный оброк. Он вкладывал деньги в торговое дело, «вкупался в артель, открывал мастерские, лавки и меняльные конторы».
Один француз, попавший в плен в 1812 году, с изумлением отмечал, что «на жёнах крестьян-торговцев здесь часто приходится видеть головные уборы из жемчугов и других драгоценностей в десять и в сто тысяч рублей».
Крепостные зарабатывали по-разному. Морозов — ткачеством и торговлей. Ижевские — торговлей и извозом. Продавали пироги, шили, кто что умел.
Российский крепостной Даниил Внуков, о котором писал Лесков, был обучен музыке, но не любил её. Он попал в камердинеры, а потом «откупился дорогою ценою на волю сам, своею единственною душою». После этого он «собрал трудами и бережливостью довольно большую для его положения сумму», выкупил мать, сестру и зятя и снял им постоялый двор на большой тульской дороге. Сам он не женился и жил для родственников.
Чужие хлопоты
Василий Андреевич Тропинин был крепостным графа Ираклия Моркова. Он родился в 1776 году в Новгородской губернии, в семье крепостных, и с детства рисовал — сначала углём на стенах, потом ваксой портреты господских детей. Граф не видел в этом ничего, кроме забавы, и отправил мальчика в Петербург учиться кондитерскому делу. Но Тропинин тайком посещал лекции в Академии художеств.
Его талант заметили. Родственник графа, Алексей Морков, уговорил Ираклия отдать Тропинина в Академию — крепостные могли учиться только как вольнослушатели и только за деньги. Тропинин учился у Степана Щукина, дважды побеждал в академических конкурсах, его картину «Мальчик с умершей птичкой» заметила сама императрица Мария Фёдоровна.
Президент Академии граф Строганов обещал добиться для него свободы. Узнав об этом, Морков немедленно отозвал Тропинина из Петербурга — не для того, чтобы освободить, а для того, чтобы спрятать.
Пять лет Тропинин провёл на Украине, в селе Кукавка. Он расписывал церковь, писал портреты местных крестьян и, по его собственным словам, «научился там больше, чем в Академии»: «Я мало учился в Академии, но научился в Малороссии: я там без отдыха писал с натуры, и эти мои работы, кажется, лучшие из всех до сих пор мною написанных». Он женился на вольной поселенке Анне Катиной — но брак с крепостным автоматически лишил её свободы.
В 1812 году, во время войны, Морков поручил Тропинину эвакуацию своего имущества. Художник вывез обозы, а когда вернулся в Москву, обнаружил, что дом графа сгорел, а вместе с ним все его ранние работы. Он отстроил новый дом и получил мастерскую. К 1820-м годам он был уже известным портретистом, о нём писали в журналах, его сравнивали с Тицианом.
Но он оставался крепостным. За него хлопотали многие: Свиньин, издатель «Отечественных записок», Тучков, Майков, Дмитриев. Один из них, по свидетельству современника, сказал графу с горечью: «Да вы, пожалуй, дадите ему в зубы пирог тогда, когда у него зубов уже во рту не будет!» Дмитриев даже выиграл у Моркова крупную сумму в карты и предлагал ему либо заплатить, либо отпустить Тропинина на волю, но и это не сработало.
В 1823 году, на Пасху, Морков наконец вручил Тропинину вольную — «вместо красного яичка». Тропинину было сорок семь лет. Он уже был знаменит. В том же году он отправил в Академию свои работы: «Кружевницу», «Нищего старика» и портрет художника Скотникова, и получил звание «назначенного», а через год стал академиком.
Но свобода была неполной. Жена и сын Тропинина оставались крепостными ещё пять лет. Сын Арсений и сестра художника Анна получили вольную только после смерти Моркова в 1829 году.
История Тропинина — это пример того, что выкуп был не всегда возможен даже для тех, кто мог бы заплатить. Тропинин не копил на свободу. Он работал, писал, становился знаменитым, а свободу ему дали потому, что за него многие просили. И даже тогда он получил её один, без семьи. Цена свободы для него оказалась не в рублях, а в годах ожидания и в чужих хлопотах, которые в конце концов сломили упрямство графа.
Государство как выкупщик: когда казна платила за свободу
Был ещё один путь, о котором вспоминают реже. Иногда освобождение оплачивала казна. Но не потому, что государство вдруг проникалось сочувствием к крепостным, а потому, что это было выгодно или необходимо.
Самый ранний и самый показательный пример связан с законодательством. Ещё в Своде законов Российской империи существовала норма: если человек, получивший вольную, впоследствии по суду признавался подлежащим возврату помещику, но по закону уже не мог быть возвращён в крепостное состояние, владельцу выплачивалось вознаграждение из казны, по 100 рублей серебром за душу мужского пола и по 50 за женскую. Это была не помощь крестьянину, а компенсация помещику за «потерянный» актив. Государство платило, чтобы закрыть юридическую дыру.
Более масштабный механизм возник в 1840-х годах. Министр государственных имуществ Павел Киселёв добился разрешения министерству приобретать крестьян из дворянских имений за счёт казны. Логика была простой: дворянство разорялось, имения шли с молотка за долги, и крестьяне оказывались в подвешенном состоянии. Государство выкупало их, чтобы перевести в разряд «государственных крестьян» — то есть формально свободных, но обязанных платить подати в казну.
Был и ещё один сюжет, который показывает, как это работало на практике. В 1840-х годах обсуждался проект выкупа крепостных, принадлежавших однодворцам — потомкам служилых людей, которые имели дворянскую привилегию владеть крестьянами, но сами обеднели. Выкуп должен был растянуться на десять лет. Государство не освобождало этих крестьян из милосердия, оно устраняло аномалию, при которой люди с дворянскими правами владели людьми, но не могли с ними управиться.
Самый радикальный проект принадлежал Аракчееву. По его замыслу, государство должно было ежегодно отпускать пять миллионов рублей на выкуп помещичьих крестьян — по соглашению с владельцами, с землёй или без. Проект не был реализован, но он показывает: идея государственного выкупа обсуждалась на самом высоком уровне. Однако даже в этом проекте речь шла не о спасении крестьян, а о постепенном и контролируемом изменении системы.
Были и случаи, когда крестьяне сами просили казну выкупить их. В 1797 году крестьяне сенатора Тейльса, которых когда-то пожаловали помещику из дворовых, умоляли государство обратить их в свободных хлебопашцев. Они предлагали выплатить казне долг в течение пятнадцати лет. Им отказали: правительство боялось, что если пойти навстречу, то «другие крестьяне подадут подобные просьбы, кои вероятно в таком случае сильно бы умножились». Государство не хотело создавать прецедент.
Тот же страх погубил дело крестьян помещицы Гурьевой в 1817 году. Они просили ссуду в 75 тысяч рублей, чтобы выкупиться. Комитет министров решил, что «просимая помещицей цена в генеральности каждого жителя соответствовать не может» — то есть цена завышена, и ссуду не дали.
Но иногда казна всё же платила. В 1820 году крестьяне помещицы Соболевской получили ссуду на десять лет, чтобы выкупиться вместе с землёй. Деньги им выдали, но помещица внезапно отказалась давать свободу, сославшись на то, что они опоздали с выплатой.
Эти истории объединяет одно. Государство могло выкупить крепостного, но делало это не для того, чтобы дать ему свободу, а для того, чтобы решить свою задачу: закрыть юридическую лазейку, пополнить казну, устранить аномалию или предотвратить беспорядки. Крестьянин оставался объектом сделки, даже когда освобождала его казна.
И всё же даже такая, «казённая», свобода была лучше крепостной зависимости. Просто цена её была иной: не рубли, собранные годами, а воля государства, которое никогда не действовало бескорыстно.
Цена человека
Суммы выкупа различались радикально. В проекте Мордвинова предлагалась «такса»: за детей до 5 лет — 100 рублей, до 10 лет — 200, до 20 лет — 600, до 50 лет — 1000, до 60 лет — 500. Мордвинов считал, что «цена должна быть ближе к высокой, нежели к низкой, для возбуждения трудолюбия».
Но реальность была сложнее. Один крепостной, занимавшийся торговлей, предложил за свою свободу 5 тысяч рублей. Он получил ответ: «И думать забудь». Владелец не хотел отпускать источник дохода.
После реформы 1861 года логика выкупа изменилась. В основу была положена не рыночная цена земли, а феодальные повинности. Годовой оброк приравнивался к 6% с некоего капитала. При среднем оброке в 10 рублей с души выкупная сумма составляла около 167 рублей. Поскольку у крестьян таких денег не было, государство выплачивало помещикам сразу 75–80% суммы. Остальное крестьяне платили сами. А затем в течение 49 лет должны были возвращать государству «ссуду» с процентами. За весь период они уплачивали почти 300% первоначальной суммы.
Те, кто не выкупался
Большинство не могло выкупиться. Савва Дмитриевич Пурлевский, крепостной из Ярославской губернии, в тридцать лет бежал на юг. Он не стал выкупаться — он просто ушёл. Его мемуары, написанные позже, описывают жизнь под крепостным правом без иллюзий.
Александр Никитенко выкупился. Он принадлежал графу Шереметеву и боролся за свободу шесть лет. Он стал профессором Петербургского университета и академиком. Но его автобиография — не история успеха. Это история о том, чего стоило вырваться.
Выкуп был законным путём. Но законность не делала его доступным. Он требовал денег, которых у большинства не было. Он требовал согласия помещика, которого большинство не получало. Он требовал времени — десятилетий, как у Морозова, или тридцати трёх лет выплат, как у ижевских крестьян.
И даже когда свобода была куплена, она оставалась неполной. Человек выходил из крепостной зависимости, но входил в другую — зависимость от долга, от благодарности, от памяти о том, что его освободили за деньги, а не по праву.
Реформа 1861 года отменила крепостное право. Но выкупные платежи крестьяне платили до 1906 года. Государство получило прибыль. Помещики получили компенсацию. Крестьяне получили свободу, за которую заплатили.
