— Дай сюда телефон! Быстро! Почему ты сменила пароль? От кого ты прячешься? У тебя там любовник? Я имею право знать, с кем переписывается моя жена! Если ты сейчас же не разблокируешь экран, я его разобью об твою голову!
Павел орал так, что жилы на его шее вздулись толстыми, пульсирующими жгутами, а лицо пошло некрасивыми багровыми пятнами. Он не просто повысил голос — он выплевывал слова вместе с брызгами слюны, которые долетали до тарелки с жареной картошкой, стоявшей перед Ольгой. Его кулак с силой опустился на столешницу, отчего столовые приборы подпрыгнули, звякнув о фаянс, а солонка опрокинулась, рассыпая белые кристаллы по клеенчатой скатерти.
Ольга даже не моргнула. Она медленно положила вилку, которой только что накалывала кусок мяса, и посмотрела на мужа тяжелым, усталым взглядом. В кухне пахло пригоревшим луком и дешевым табаком — Павел курил в форточку перед едой, и холодный сквозняк не успел выветрить едкий запах, смешавшийся теперь с ароматом остывающего ужина.
— Не ори, — спокойно произнесла она, хотя внутри у неё всё сжалось в тугой узел. Это спокойствие давалось ей нелегко, оно было напускным, защитной коркой, под которой кипело раздражение. — Ты соседей перепугаешь.
— Плевать я хотел на соседей! — рявкнул Павел, нависая над столом. Его тень упала на Ольгу, закрывая тусклый свет кухонной люстры. — Ты мне зубы не заговаривай. Телефон на стол. Разблокированный. Сюда положила, я сказал!
Черный смартфон лежал возле её правой руки. Экран уже погас, скрыв уведомление, которое секунду назад разорвало тишину их ужина коротким, мерзким писком. Именно этот звук послужил детонатором. Павел, который весь вечер сидел молча, мрачно пережевывая пищу и сверля взглядом стену, взорвался мгновенно, будто только и ждал повода.
— Это рабочий чат, Паша, — Ольга попыталась взять телефон, но Павел дернулся, готовый перехватить её руку. Она отдернула ладонь. — Начальник отдела скинул правки по завтрашнему отчету. У них там, в офисе, аврал, они до ночи сидят. Мне просто прислали копию.
— В девять вечера? — Павел прищурился, его лицо скривилось в гримасе недоверия и отвращения. — Ты меня за идиота держишь? Какой к черту отчет? Я что, не знаю, как вы там «отчитываетесь»? Бабы в курилке языками чешут, а мужики потом им «правки» шлют по ночам. Открывай, говорю!
Он протянул руку, широкую, с обкусанными ногтями, ладонью вверх, требуя дань. Его пальцы мелко подрагивали — не от страха, а от того адреналинового бешенства, которое накрывает человека, решившего, что его предали.
— Я не буду ничего открывать, — Ольга говорила тихо, но твердо. Она понимала: стоит ей сейчас уступить, показать этот несчастный чат с бесконечными таблицами, и это не прекратится. Он найдет к чему придраться. К смайлику, к времени отправки, к имени коллеги. Это была проверка не на верность, а на покорность. — Ты ведешь себя как психопат. Сядь и доедай, всё остыло.
— Ах, как психопат? — Павел отшатнулся, словно она ударила его по щеке. — Значит, я психопат, а ты святая? Ты пароль сменила! Вчера я хотел время посмотреть, пока ты в душе была, а там — хрен! «Неверный код». Зачем сменила? Что ты там прячешь? Фотографии свои голые? Или переписку с этим твоим… как его… Сережей?
Ольга закатила глаза, и этот жест взбесил его окончательно.
— Не смей закатывать глаза, когда муж с тобой разговаривает! — он схватил свою вилку и с силой воткнул её в кусок хлеба, лежащий на столе. Хлеб раскрошился. — Я знаю, что ты что-то крутишь. Я вижу. Ты телефон из рук не выпускаешь. В туалет с ним, в ванную с ним, спишь — он под подушкой. Думаешь, я слепой?
— Я сменила пароль, потому что ты лазил в мои заметки и удалял список покупок, — солгала Ольга, глядя ему прямо в переносицу. На самом деле она сменила код именно потому, что устала чувствовать его липкое внимание, его постоянный контроль, словно она была не взрослым человеком, а провинившимся подростком в исправительной колонии. — Ешь, Паша. Я не хочу ругаться.
— А я хочу! — заорал он, брызгая слюной. — Я хочу знать правду! Ты тварь лживая, ты мне в глаза смотришь и врешь! Список покупок она прячет… Ты кого лечишь?
Телефон снова пискнул. Коротко, требовательно. Экран загорелся, высветив новое сообщение. Текст был скрыт настройками приватности, видно было только «Сообщение от…» и иконку мессенджера.
Павел замер. Его взгляд приклеился к светящемуся прямоугольнику. В этой тишине, нарушаемой только гудением холодильника, казалось, было слышно, как скрипят его зубы. Он медленно перевел взгляд на Ольгу. В его глазах больше не было простого раздражения. Там была холодная, мутная ярость зверя, которого дразнят куском мяса через решетку.
— Покажи, — прошипел он. Голос упал до шепота, но этот шепот был страшнее крика. — Кто это? Кто тебе пишет, пока я сижу напротив и жру эту сухую картошку?
Ольга быстрым движением накрыла телефон ладонью, пряча экран. Это была ошибка. Рефлекторное движение, которое Павел расценил как однозначное признание вины.
— Это по работе, — повторила она, чувствуя, как холодок страха ползет по спине. Она видела, как он напрягся, как сжались мышцы под его домашней футболкой.
— Работнички, значит… — Павел медленно выпрямился. Стул под ним жалобно скрипнул. — Ну всё. Мое терпение лопнуло. Я долго терпел, Оля. Я смотрел, как ты красишься по утрам, как ты юбки эти напяливаешь, как ты улыбаешься в этот экранчик. Хватит.
Он резко, рывком отодвинул стул назад. Ножки с противным визгом проехались по кафельному полу, оставляя черные полосы. Павел встал во весь рост, и кухня внезапно стала крошечной, тесной клеткой, в которой не осталось воздуха. Он не сводил глаз с её руки, накрывшей смартфон.
— Паша, сядь, — сказала Ольга, но в её голосе уже не было прежней уверенности. Она инстинктивно вжалась в спинку своего стула, пытаясь увеличить дистанцию.
— Встать! — скомандовал он так, будто обращался к собаке. — Встала и дала мне телефон. На счет три. Раз…
Он сделал шаг в сторону, обходя стол. Теперь между ними не было преграды в виде тарелок и хлебницы. Путь был открыт. Его движения стали резкими, дергаными, он наступал на неё, как тяжелый танк, не замечая ничего вокруг.
— Паша, не сходи с ума, — Ольга схватила телефон и прижала его к груди, вскакивая со своего места. Стул за её спиной покачнулся, но устоял.
— Два… — произнес Павел, делая еще один шаг. Он уже был рядом, она чувствовала жар, исходящий от его тела, чувствовала запах его пота, смешанный с табаком. — Ты сама напросилась. Я по-хорошему просил.
Ольга попятилась назад, к единственному безопасному месту — в угол между холодильником и мойкой, но поняла, что совершает тактическую ошибку. Там тупик. Бежать было некуда.
— Три! — выдохнул Павел и бросился на неё.
Грохот упавшего стула расколол тесное пространство кухни, как выстрел. Павел, не рассчитав инерции своего рывка, задел спинку бедром, и деревянная мебель с сухим стуком отлетела к стене, сбив с подоконника горшок с засохшим алоэ. Земля рассыпалась по полу черными комьями, но никто из них даже не посмотрел вниз.
Ольга вжалась спиной в холодную эмалированную поверхность холодильника. Бежать было некуда: с одной стороны — гудящий белый шкаф, с другой — мойка с горой немытой посуды, а прямо перед ней — стена из плоти и ярости по имени Павел. Он не ударил её сразу, как она того боялась. Он сделал хуже — он заблокировал ей выход, уперев одну руку в столешницу, а вторую — в стену над её головой, создавая живой капкан.
— Куда побежала? — тяжело дыша, спросил он. Его лицо было так близко, что Ольга чувствовала жар его кожи и видела расширенные зрачки, в которых не осталось ничего человеческого, только темная, засасывающая бездна подозрения. — Думала, спрячешься? В своем доме от мужа бегаешь?
— Отойди от меня, — прошептала Ольга, стараясь не смотреть ему в глаза, чтобы не провоцировать зверя еще больше. Она завела правую руку с зажатым в ней телефоном за спину, прижимая гаджет поясницей к холодному металлу холодильника. Это был инстинктивный жест, жест ребенка, прячущего запрещенную игрушку, но именно он подействовал на Павла как красная тряпка.
— За спину? — его голос завибрировал от сдерживаемого бешенства. — Ты его за спину прячешь? От меня? Значит, точно рыло в пуху. Значит, точно там этот ублюдок тебе строчит, как он тебя хочет!
— Ты больной, Паша, ты просто больной… — выдохнула она, чувствуя, как паника ледяными пальцами сжимает горло. — Там работа! Там отчеты! Перестань меня кошмарить!
— Дай. Сюда. Телефон. — Он чеканил каждое слово, приближая свое лицо к её лицу с каждым слогом. — Я считаю до одного.
Павел резко опустил руку со стены и попытался схватить её за плечо, чтобы развернуть. Ольга дернулась, уворачиваясь, и попыталась проскользнуть под его локтем к выходу. Это была жалкая попытка сопротивления. Павел перехватил её движение с пугающей легкостью. Его широкая ладонь жестко, как клешня, сомкнулась на её левом предплечье, пальцы больно впились в мягкую ткань домашней футболки.
— Стоять! — рявкнул он, дернув её на себя так сильно, что Ольга ударилась плечом о его грудь. — Ты никуда не пойдешь, пока я не увижу этот чертов экран!
Он потянулся второй рукой ей за спину, пытаясь нащупать гаджет. Ольга извивалась, прижимаясь к холодильнику всем телом, стараясь не дать ему добраться до своей правой руки. Они топтались на рассыпанной земле, слышался хруст керамических черепков под подошвами тапок, тяжелое сопение Павла и сдавленные вскрики Ольги.
— Отдай, сука! — прорычал он ей в ухо, и от этого рыка у неё заложило перепонки.
Не сумев сразу выхватить телефон, Павел изменил тактику. Он перестал пытаться просто забрать вещь и переключился на болевой прием. Он схватил её за правое запястье, которое она изо всех сил прятала за поясницей, и резко, безжалостно потянул руку вверх и в сторону, выкручивая сустав против естественного сгиба.
— А-а-а! Паша, больно! — закричала Ольга. Боль была острой, горячей, она прошила плечо и локоть, заставив слезы брызнуть из глаз. Казалось, еще сантиметр, и связки просто лопнут с сухим треском.
— Больно? — оскалился он, не ослабляя хватки, а наоборот, усиливая нажим, заворачивая её руку еще выше, к лопаткам. — А мне не больно? Мне не больно думать, что моя жена — шлюха? Разжимай пальцы!
Он навалился на неё всем весом, вдавливая её грудной клеткой в ручку холодильника. Ольга задохнулась от боли и давления. Её сопротивление было сломлено грубой физической силой. Она больше не могла держать кулак сжатым — инстинкт самосохранения оказался сильнее желания защитить личное пространство. Пальцы разжались сами собой, повинуясь рефлексу тела, пытающегося избежать перелома.
Павел почувствовал, как хватка жены ослабла. Он рывком выдернул смартфон из её слабеющей ладони.
— Вот так бы сразу, — выплюнул он, отпуская её руку.
Ольга, лишившись опоры, сползла по дверце холодильника вниз, баюкая поврежденное запястье. Кожа горела огнем, на предплечье уже наливались темные синяки от его пальцев. Она дышала рвано, со всхлипами, не от обиды, а от чистого физического шока.
Павел отступил на шаг назад, торжествующе поднимая трофей над головой, словно только что выиграл олимпийское золото. Его грудь ходила ходуном, лицо лоснилось от пота, волосы прилипли ко лбу. Он смотрел на черный прямоугольник стекла с ненавистью и жадностью одновременно.
— Ну, посмотрим, — прохрипел он, тыкая толстым пальцем в боковую кнопку.
Экран вспыхнул холодным голубоватым светом, высветив время и значок замка. Уведомление уже пропало с главного экрана, оставив только требование ввести код.
— Пароль, — потребовал Павел, не глядя на жену, скорчившуюся у его ног. Он водил пальцем по экрану, пытаясь угадать комбинацию. Четыре нуля — ошибка. Год её рождения — ошибка. День их свадьбы — ошибка. Красная надпись «Неверный код» мигала, издеваясь над ним, подстегивая его ярость до новых высот.
— Говори пароль! — заорал он, пнув носком тапка воздух рядом с её бедром. — Немедленно!
— Нет, — прошептала Ольга, поднимая голову. В её глазах, полных боли, начало зарождаться что-то твердое, злое. — Ты мне руку чуть не сломал. Я тебе ничего не скажу. Пошел ты к черту, Паша.
— К черту? Меня к черту? — Павел задохнулся от возмущения. Он ожидал, что она сейчас поползет, начнет умолять, введет цифры сама дрожащими пальцами. Но отказ, брошенный снизу вверх, стал последней каплей.
Он посмотрел на телефон в своей руке. Эта маленькая пластиковая коробочка, напичканная микросхемами, сейчас была стеной между ним и истиной. Она скрывала предательство. Она смеялась над ним своим глянцевым блеском. Она была врагом.
— Ах так… — протянул он зловеще тихо. — Значит, не скажешь? Значит, защищаешь его до последнего?
Его пальцы сжались на корпусе смартфона так, что побелели костяшки. В его голове что-то щелкнуло, окончательно переключая тумблер с режима «скандал» в режим «уничтожение». Он поднял руку с телефоном высоко над головой, прицеливаясь. Взгляд его упал на острый угол столешницы из искусственного камня — твердый, массивный, несокрушимый.
— Ну тогда смотри, — прошипел он. — Смотри внимательно, что бывает с секретами в этом доме.
Ольга в ужасе расширила глаза, понимая, что сейчас произойдет, но у неё не было сил даже крикнуть, чтобы остановить это безумие. Она могла только смотреть, как рука мужа начала движение вниз.
Удар был такой силы, что, казалось, содрогнулись стены панельного дома. Это был не просто звук падения предмета, а тошнотворный, костяной хруст, с которым умирает сложная техника. Смартфон встретился с острым гранитным углом столешницы именно той точкой, где стекло экрана было наиболее уязвимо.
Раздался звонкий, сухой хлопок лопнувшего напряжения. Черное глянцевое стекло, еще секунду назад скрывавшее чью-то переписку, взорвалось тысячей мелких, острых брызг. Они разлетелись веером, сверкая в свете лампы, как алмазная пыль, оседая на полу, на грязной посуде в раковине, на тапках Павла.
Но Павлу этого показалось мало. Первый удар лишь пустил паутину трещин и выбил несколько осколков, но корпус остался цел. Телефон, словно насмехаясь, все еще светился тусклым, теперь уже искаженным, зелено-фиолетовым светом, пробивающимся сквозь «кашу» разбитого дисплея. Этот предсмертный свет гаджета подействовал на мужчину как сигнал к окончательной расправе.
— Не хочешь по-хорошему? — зарычал он, и голос его сорвался на визг. — Тогда не доставайся же ты никому!
Он снова занес руку, сжимая изувеченный аппарат. Второй удар был направлен плашмя, со всего размаха, прямо об угол. Металлический корпус не выдержал. Раздался противный скрежет сминаемого алюминия и пластика. Внутри телефона что-то хрустнуло, лопнуло, и он изогнулся неестественным углом, превращаясь из технологического чуда в бесполезный кусок мусора. Экран наконец погас, погрузив тайны Ольги в вечную темноту.
Павел тяжело дышал, раздувая ноздри. Его грудь ходила ходуном, словно он только что пробежал марафон или голыми руками задушил хищника. На его ладони, сжимавшей останки телефона, выступила кровь — микроскопический осколок стекла вонзился в подушечку пальца, но он этого даже не заметил. Адреналин глушил любую боль, оставляя только пульсирующее в висках чувство мрачного, разрушительного торжества.
Он разжал пальцы. Изуродованный, погнутый «бумеранг» из металла и стекла полетел вниз. Он не целился в Ольгу специально, но швырнул обломки с таким презрением в её сторону, что тяжелый кусок ударил её по голени, прежде чем с грохотом отскочить на кафельный пол.
— Вот! — рявкнул Павел, тыча пальцем в кучу мусора на полу. — Вот твое личное пространство! На, подавись им! Собери и рамку вставь!
Ольга сидела на полу, подтянув ноги к груди. Боль в выкрученной руке отошла на второй план, уступив место оцепенению. Она смотрела на то, что осталось от её телефона. Это была не просто вещь. Это был архив её жизни за последние три года. Фотографии родителей, рабочие контакты, заметки, банковские приложения, переписки с подругами — всё это превратилось в горсть лома. Павел уничтожил это за пять секунд просто потому, что не смог получить контроль.
В кухне повисла звенящая, давящая тишина, нарушаемая лишь сиплым дыханием мужчины. Он стоял над ней, как победитель над поверженным врагом, но в его позе не было величия — только сутулая, злобная агрессия.
— Что молчишь? — спросил он, и в его голосе прорезались нотки истерического удовлетворения. — Язык проглотила? Или оплакиваешь переписку со своим хахалем? Думаешь, я не понял? Если бы там была работа, ты бы открыла. Ты бы показала. А раз ты устроила этот цирк, раз ты дала мне его разбить, значит, там было то, что мне видеть нельзя.
— Там была моя жизнь, — тихо, безжизненно произнесла Ольга. Она не плакала. Слез не было. Внутри у неё все выгорело, оставив только серую пустыню безразличия и страха. Она смотрела на носок его тапка, на котором лежал осколок защитного стекла. — Ты уничтожил мой телефон. Ты понимаешь, что ты натворил? Ты нормальный вообще?
— Я натворил?! — Павел взревел, и этот крик, казалось, ударил её физически. Он схватился за голову обеими руками, словно пытаясь сдержать черепную коробку от взрыва. — Это ты натворила! Это ты меня довела! Я просил по-человечески! Я просил: «Оля, покажи». А ты? Ты начала юлить, прятать, врать! Ты сама виновата! Ты меня спровоцировала!
Он начал метаться по тесной кухне, пиная ногами осколки. Они с хрустом разлетались под его подошвами, царапая плитку.
— Я работаю как проклятый! Я все в дом несу! А ты? Сидишь в этом телефоне сутками, лыбишься в экран! — Он остановился и снова навис над ней, его тень накрыла её с головой. — Думаешь, я дурак? Думаешь, я не вижу, как ты смотришь? Как ты одеваешься на эту свою работу? Для кого? Для начальника? Для этого, который «отчеты» шлет по ночам?
— Это был автоматический отчет из CRM-системы, — сказала Ольга, глядя в одну точку. Ей вдруг стало абсолютно все равно, поверит он или нет. Истина больше не имела значения. Значение имело только то, что человек, с которым она жила пять лет, сейчас превратился в чудовище, способное крушить и ломать. — Там даже отвечать нельзя. Это бот рассылает.
— Бот… — передразнил Павел, скривив губы в презрительной ухмылке. — Кому ты чешешь? Бот у неё… Если это бот, чего ты тряслась так? Чего пароль сменила? Нет, дорогая. Там был мужик. И раз ты предпочла, чтобы телефон сдох, но не достался мне, значит, ты виновата.
— Если ты скрываешь что-то от мужа, значит, тебе не место в этом доме! — заорал Павел. Его голос, хриплый от долгого крика, теперь звучал как скрежет металла по стеклу.
Он смотрел на Ольгу сверху вниз, и в его глазах не было ни жалости, ни сомнений. Только холодная, отчужденная решимость человека, который вырезает гниль, чтобы спасти остальное тело. Для него всё было предельно ясно: разбитый телефон был не просто грудой пластика, а доказательством её вины. Она предпочла уничтожить улики, но не показать их. Этого было достаточно. В его искаженной яростью логике пазл сложился окончательно.
— Паша, успокойся, давай поговорим завтра… — начала было Ольга, пытаясь подняться с пола, держась за ушибленную ногу.
— Завтра? — переспросил он с ядовитой усмешкой. — У тебя не будет здесь никакого завтра. Убирайся к тому, кто тебе пишет. Пусть он тебя кормит, пусть он твои истерики слушает. А с меня хватит.
Павел сделал резкий выпад вперед и схватил её за локоть. Его пальцы сомкнулись как стальной капкан, пережимая мышцы до онемения. Он не помог ей встать — он рывком вздернул её с пола, как нашкодившего щенка. Ольга не успела сгруппироваться, её ноги разъехались на скользком кафеле, и она повисла на его руке, чувствуя, как плечевой сустав трещит от нагрузки.
— Пусти! Мне больно! — вскрикнула она, пытаясь второй рукой разжать его пальцы. Но это было бесполезно. Павел был тяжелее, сильнее и, что самое страшное, он был заряжен адреналином до предела.
— Пошла! — рявкнул он и потащил её прочь из кухни.
Он тащил её через узкий коридор, не обращая внимания на то, что она спотыкается, что её носки скользят по ламинату, что она едва успевает переставлять ноги. Ольга пыталась упереться, хваталась свободной рукой за дверной косяк ванной комнаты, пытаясь затормозить это унизительное движение. Но Павел, почувствовав сопротивление, просто дернул её сильнее. Её пальцы соскользнули с дерева, ободрав ноготь, и она снова полетела вперед, ведомая его грубой силой.
— Я не одета! Паша, ты спятил! Куда я пойду?! — закричала она, когда поняла, что он направляется не в спальню, чтобы продолжить скандал, а к входной двери. Ужас ситуации накрыл её с головой. Она была в домашней растянутой футболке и спортивных штанах, без обуви, без ключей, без телефона.
— Мне плевать! — бросил он через плечо, не сбавляя темпа. — Пусть тебя твой любовник одевает. Звони ему с таксофона, голубями пиши, мне всё равно! В моем доме предателям места нет.
Они добрались до прихожей. Павел отпустил её локоть только для того, чтобы одним движением повернуть замок и распахнуть тяжелую металлическую дверь. Холодный, затхлый воздух подъезда ворвался в квартиру, смешиваясь с запахом домашнего тепла. Лампочка на лестничной площадке мигала, отбрасывая дерганые тени на грязно-зеленые стены.
Ольга попыталась отступить назад, вглубь квартиры, к спасительной вешалке с куртками.
— Нет, пожалуйста, не надо… — прошептала она, осознавая реальность происходящего.
Но Павел не слушал. Он схватил её за плечи, развернул лицом к выходу и с силой толкнул в спину. Это был не легкий толчок, а настоящий, жесткий удар открытыми ладонями. Ольга вылетела на бетонный пол лестничной клетки, не удержала равновесие и упала на колени, больно ударившись о жесткий, грязный коврик соседа.
— Вон! — гаркнул Павел. Его силуэт в дверном проеме казался огромным, черным пятном на фоне света из прихожей. — И чтобы я тебя здесь больше не видел! Всё, конец! Вали к своим «ботам» и «отчетам»!
Ольга обернулась, сидя на холодном бетоне. Она смотрела на мужа, и в этот момент видела перед собой абсолютно чужого человека. В его лице не было ни грамма сожаления, только брезгливое удовлетворение от того, что он избавился от «грязи».
— Ты пожалеешь, Паша, — сказала она тихо. Это была не угроза, а простая констатация факта. Голос её был сухим, ломким. — Ты просто зверь.
— Пошла вон, я сказал! — заорал он в ответ, и его голос эхом отразился от бетонных стен подъезда, перепугав тишину ночного дома.
Он схватился за ручку двери и с размаху захлопнул её. Грохот металла о металл прозвучал как финальный аккорд. Затем последовали сухие, четкие щелчки замков: один оборот, второй, третий. Потом лязгнула задвижка — ночной «сторож», который нельзя открыть снаружи ключом.
Павел остался в квартире один. Он стоял в прихожей, уперевшись лбом в холодную обшивку двери. Его руки тряслись, дыхание вырывалось из груди хриплыми толчками. Тишина, наступившая в квартире, была оглушительной. Никто не плакал, никто не стучал обратно, никто не звонил в звонок.
Он медленно сполз спиной по двери на пол, вытянув ноги. Взгляд его уперлся в пустую вешалку, где висел её плащ. Он чувствовал себя опустошенным, выжженным изнутри, но при этом странно правым. Он защитил свою территорию. Он не позволил делать из себя дурака.
За дверью, на лестничной площадке, послышались шаркающие шаги — Ольга медленно, босиком, спускалась вниз по ступеням, уходя в темноту. Но Павел этого уже не слышал. Для него история закончилась в тот момент, когда щелкнул последний замок. Скандал достиг своего апогея и сжег всё дотла. Мосты были не просто сожжены — они были взорваны…
