Весенним вечером в старом каменном особняке на углу рю де ля Визитасьон вдруг заиграло фортепиано. Это Бланш, единственная дочь в уважаемой семье Монье, села за инструмент. Клавиши не успели отбить и пары тактов, как в гостиную чеканным шагом вошла её мать, мадам Луиза Монье. Дама в строгом чепце, застегнутая на все пуговицы до самого подбородка, подошла к инструменту и с силой опустила деревянную крышку прямо перед руками дочери.
Ледяным тоном мать сообщила Бланш, что та — позор их благородного семейства. Указательный палец властно указал на дверь её комнаты. И Бланш, 26-летняя женщина, одна из самых завидных невест французского городка Пуатье, послушно поплелась наверх в свою спальню.
Лежа в постели, она вполголоса проклинала мать, пока дверь комнаты снова не скрипнула. Теперь на пороге вырос её отец, почтенный профессор Эмиль Монье. Посланный женой, он потребовал прекратить любые разговоры и немедленно лечь спать.
Свет в окнах третьего этажа погас. Соседи, прогуливающиеся по брусчатке мимо стен дома, видели лишь респектабельный фасад. Никто из них даже не догадывался, что за чертовщина будет происходить в этом доме в последующие годы.
Особняк Монье был невероятно красив и люди там жили под стать. Шарль-Эмиль, глава семейства, дослужился до декана филологического факультета местного университета. Добрейший, интеллигентный человек, который дома превращался в классического подкаблучника. Бал правила его жена, Луиза-Леонида Монье.
Мадам Монье происходила из семьи состоятельного биржевого маклера и отличалась патологической властностью. Прислуга шепталась, что хозяйка невероятно нечистоплотна: могла неделями не мыться и носить одно и то же грязное платье, не вылезая из постели до полудня. Детьми она занималась мало, спихнув их на нянек.
Их сын Марсель рос болезненным, слабохарактерным юношей со странностями. Впоследствии он выучится на юриста, станет чиновником, но прославится в округе специфическими наклонностями: например, он искренне наслаждался запахом экскрементов и запрещал прислуге выносить ночной горшок, пока тот не наполнится до краев. На фоне этой колоритной родни Бланш, родившаяся весной 1849 года, казалась настоящим лучиком света. Девушка поразительной красоты, с густыми волосами и тонкими чертами лица, она быстро стала главной звездой светских приёмов, которые время от времени проводились в особняке семьи.
Приходили женихи из самых лучших домов, но Бланш не спешила идти под венец. У неё имелся свой изъян — крайне истеричная психика. В юности, начитавшись житий святых в монастырском пансионе, она впадала в религиозные экстазы и доводила себя голодовками до анорексии. Со временем эти приступы немного сгладились, уступив место простеньким светским развлечениям.
К двадцати семи годам статус одинокой красавицы начал тяготить девушку — она начала бояться, что останется старой девой. Всё чаще Бланш общалась с мужчинами и, наконец, влюбилась.
Избранником стал Виктор Камейль — адвокат, живший по соседству. Всё бы ничего, но для католической, монархически настроенной семьи Монье этот союз выглядел как плевок в лицо. Виктор был старше, беден, да ещё и протестант-республиканец. Луиза Монье, узнав об этом романе дочери, швыряла в Бланш посудой и покрывала её трёхэтажным матом. Конечно же, она запретила дочери общаться с её возлюбленным.
Но коса нашла на камень. Робкая с виду Бланш уперлась. Она начала тайно бегать на свидания под покровом ночи. По городу поползли грязные слухи: шептались даже, что дочь профессора родила от нищего юриста внебрачного ребёнка. Для Луизы это было невыносимо, ведь репутация всей семьи висела на волоске.
Постоянные стычки с матерью доконали и без того расшатанную психику Бланш. Девушка начала срываться: высовывалась из окна без одежды, орала благим матом на всю улицу, выкидывала свои вещи через окно. Отец, спасая остатки приличий (особенно учитывая, что напротив их дома работало кабаре, из которого по ночам выходили уважаемые мужи), приказал закрыть ставни в её спальне.
А вскоре, в марте 1876 года, мать решила и вовсе закрыть двери угловой спальни на третьем этаже на несколько замков, пока там спала её дочка. Знакомым мадам Монье небрежно говорила, что Бланш отправили учиться в Англию, или же, что её и вовсе упекли в лечебницу из-за проблем с головой — путаница в показаниях никого особо не смутила. А чуть позже соседям скорбно сообщили, что девушка скоропостижно скончалась.
Вся семья нацепила на себя чёрную одежду и неестественно рыдала, пытаясь показать обществу, как они «скорбят». Бедный, влюбленный в Бланш адвокат пытался что-то разузнать о судьбе своей возлюбленной, но перед ним просто закрывали двери. И вообще его выставили виноватым — дескать, ты погубил нашу дочь.
Дни складывались в месяцы, а месяцы — в десятилетия. Замки с двери комнаты узницы так и не сняли. Ставни заколотили деревяшками, чтобы ни один луч солнца, ни один посторонний взгляд не проник внутрь.
Поначалу это заточение ещё можно было как-то вытерпеть. Луиза Монье, исправно играя роль скорбящей по безвременно почившей дочери, регулярно заказывала у торговцев дрова, чтобы в спальне Бланш поддерживалось тепло. Местный торговец морепродуктами позже, в суде, будет рассказывать, что мадам регулярно покупала для пленницы устрицы — любимое блюдо девушки. Но, как бы то ни было, психика Бланш стремительно разрушалась в этих четырёх стенах. Она отказывалась вставать с постели даже для того, чтобы справить нужду.
Единственным человеком, способным хоть как-то ей помочь, была старая служанка Фази. Она, сцепив зубы, убирала в комнате нечистоты и однажды даже провела генеральную уборку, когда Бланш в порыве маниакальной ярости переломала всю мебель.
Из жизни первым ушёл глава семьи, декан Шарль-Эмиль. Не выдержав гнетущей атмосферы собственного дома и диктата жены, он скончался в 1882 году. Спустя три года, в 1885-м, ушел из жизни и тот самый бедный адвокат Виктор Камейль. До последнего вздоха мужчина пытался выяснить судьбу Бланш, но так и сошел в могилу, уверенный, что она давно мертва.
Настоящий ад начался в 1896 году, когда погибла и старая горничная Фази, которая отдала служению семье Монье 45 лет жизни. На её место скуповатая Луиза наняла двух молодых девушек — Жюльетт Дюпюи и Эжени Табо. У них не было ни опыта сиделок, ни привязанности к безумной узнице. Заходить в зловонную комнату они отказывались. Теперь там никто не убирался.
С этого момента спальня превратилась в выгребную яму. Остатки еды, протухшее мясо и экскременты образовали на полу плотную корку. По комнате ползали клопы, в углах копошились крысы. Волосы Бланш сбились в гигантский, пропитанный грязью колтун. Женщина спала на вонючем соломенном матрасе абсолютно голая, укрываясь лишь ветхим, не менее вонючим, одеялом.
А что же брат? Марсель Монье преспокойно жил прямо через дорогу от материнского дома. Уважаемый чиновник, он прекрасно знал о положении сестры. Иногда он даже переходил улицу и навещал Бланш в комнате. Почему он ничего не предпринял? На суде Марсель будет с пеной у рта доказывать, что он предлагал матери отправить сестру в клинику для умалишенных, но та отказалась, оправдываясь, что их всех в таком случае посадят за решётку, да и какой позор будет для семьи!
Наступил двадцатый век. И весной 1901 года старая мадам Луиза, правившая своим жутким домом, тяжело заболела. Пленница осталась практически без всякого присмотра — лишь изредка к ней приходил брат, подкармливал объедками и уходил.
23 мая 1901 года генеральный прокурор города Пуатье открыл изрядно помятый конверт без обратного адреса. Анонимный автор писал корявым почерком: «Господин генеральный прокурор, имею честь сообщить вам об исключительно серьезном происшествии. Я говорю о деве, которая заперта в доме мадам Монье. Последние двадцать пять лет она живет впроголодь на гнилой подстилке на чердаке, в собственных нечистотах».
Прокурор наверняка брезгливо поморщился. Вдова декана университета, столп общества, уважаемая всеми горожанами меценатка — и вдруг такое зверство? Бред, наветы завистников. И всё-таки наряд полиции отправился по указанному адресу.
У массивных дверей особняка жандармов встретила прислуга, попытавшаяся наскоро дать представителям власти от ворот поворот. Следом выкатился Марсель, забормотавший о тяжело больной сестре, которую ни в коем случае нельзя тревожить, да и вообще — без позволения матушки он никого в дом не пустит. Полицейские отодвинули суетливого Марселя в сторону и шагнули в прихожую. В гостиной царил невероятный порядок, всё блестело от чистоты. Сама Луиза Монье преспокойно сидела за столиком на кухне и пила кофе, глядя на незваных гостей с высокомерием.
Комиссар подал знак, и полицейские двинулись наверх. Чем выше они поднимались по лестнице, тем сильнее резала глаза чудовищная вонь. Запах висел в воздухе настолько осязаемым облаком, что мужчины даже вздохнуть нормально не могли. На третьем этаже обнаружилась дверь, запертая на замки. Полицейские взялись за ломик и сорвали их.
В комнате была абсолютная темнота. Жандарм дернул плотные портьеры — на головы людей обрушился водопад многолетней пыли. Когда они ломом оторвали прибитые к окну деревяшки и открыли ставни, дневной свет ударил по соломенному матрасу.
На кровати копошилось нечто. Это была 52-летняя женщина, вес которой едва превышал двадцать пять килограммов. Абсолютно голая, обросшая колтунами, она прятала лицо от света, судорожно натягивала на себя смердящее одеяло и истошно вопила. На полу — чёрная лужа, над которой летает целый рой мошек.
Пленницу немедленно завернули в простыни и вынесли из этого склепа прямиком в карету скорой помощи, направив в госпиталь Отель-Дьё. Там медсестрам пришлось отрезать с головы женщины гигантский, весивший целых два килограмма монолит из спутавшихся волос и объедков. Отмытая горячей водой Бланш вдруг блаженно улыбнулась. Она с невероятным наслаждением съела предложенные ягоды клубники, вдохнула аромат живых цветов и произнесла: «Как же это хорошо!».
На следующий день, 24 мая 1901 года, на запястьях Луизы и Марселя Монье защелкнулись наручники. Гнев горожан оказался столь велик, что префектуре пришлось выставлять плотное оцепление вокруг здания тюрьмы — толпа добропорядочных буржуа рвалась линчевать аристократов. Старая мадам не выдержала всех этих криков под окнами и спустя пятнадцать дней заключения скончалась в тюремном лазарете от сердечного приступа.
В итоге вся тяжесть правосудия упала на плечи брата Марселя. Судебный процесс, стартовавший в октябре, превратился в настоящий спектакль. Защита во главе с адвокатом Барбье выстроила гениальную в своей беспринципности линию.
Марсель, по утверждению адвоката, невиновен, поскольку от природы страдает сильнейшей близорукостью, а мерзкие запахи ему нравятся, поэтому он не мог адекватно оценить, что происходило в комнате сестры. К тому же, сам он сестру пальцем не трогал, еду не отнимал и замки на двери не вешал. И даже приходил подкармливать, переживая из-за того, что она быстро худеет! Французский уголовный кодекс начала 20 века просто не предусматривал наказания за «преступное бездействие».
Но суд, поддавшись давлению разъяренной общественности, впаял Марселю пятнадцать месяцев тюрьмы. Правда, ушлый юрист немедленно подал апелляцию. Вскоре чиновника отпустили на свободу — закон не нашел в его равнодушии состава преступления. Вскоре Марсель собрал вещи, уехал на юг Франции вместе с верной женой и спокойно доживал там свой век.
Сама же Бланш навсегда осталась в стенах психиатрической клиники города Блуа. Врачи диагностировали у неё анорексию, шизофрению и целый букет поведенческих расстройств. Персонал терпеливо учил пожилую женщину заново держать вилку и ходить по нужде в ночной горшок.
Иногда она вела себя кротко, радовалась солнцу и благодарила сиделок, а иногда её сознание проваливалось, и тогда она начинала тосковать по своей «милой маленькой пещере». Разум бывшей красавицы из Пуатье так и не восстановился. Брат и сестра ушли из жизни в один год — в 1913-м.
Кто именно написал ту спасительную анонимку прокурору, так и осталось загадкой. То ли молодая служанка тайком провела в дом своего ухажера-солдата, и тот, ужаснувшись, взялся за перо, то ли сам Марсель, предчувствуя скорую кончину больной матери, решил подстелить себе соломку и элегантно переложить на неё всю вину.
Особняк на углу рю де ля Визитасьон пережил своих хозяев. Комната на третьем этаже давно вычищена и проветрена. Но французы, знающие эту историю, по сей день проходят мимо этого особняка и спина невольно напрягается. А вдруг там и сейчас сидит какая-нибудь узница, о которой попросту не знают, как когда-то не знали и о Бланш?
