Послушницы шептались: неистовую, странную женщину пожалели, заменили расстрел заключением в монастырской тюрьме, а ведь она была княгиней и когда-то летала…
Она вцепилась в поручни трибуны так, что костяшки пальцев побелели. В начале мая 1910 года на Коломяжском ипподроме Санкт-Петербурга, залитого солнцем, яблоку было негде упасть из-за толпы зевак.
В воздухе, на высоте примерно полутораста метров, жужжал странный насекомоподобный аппарат — биплан братьев Райт, пилотируемый отчаянным авиатором Николаем Поповым. Для зрителей это было диковинное развлечение, очередная техническая игрушка. Для двадцатилетней княгини Евгении Шаховской, стоящей в первом ряду с широко раскрытыми глазами — стало подобным молнии ударом.
Юная женщина не слышала восторженных криков вокруг. Она видела, как самолёт ловит воздушную яму, как Попов борется со штурвалом, как крылья чуть подрагивают, в этом дрожании ей чудилась свобода, которую она так отчаянно искала всю свою недолгую, но уже успевшую стать пресной жизнь.
Через несколько недель Попов разобьётся, его машина превратится в груду металла, самого лётчика с тяжёлыми травмами увезут в госпиталь и с небом он распрощается навсегда, но для Евгении это станет не предупреждением, а вызовом. Она уже решила: её место там, наверху, среди ветра и опасности.
Евгения родилась 5 декабря 1889 года в семье петербургского купца Михаила Андреева, человека, который сколотил состояние на муке и сладостях. Он желал для своей единственной дочери не купеческой, а аристократической доли. Женю отдали в Смольный институт благородных девиц, в кузницу «тургеневских барышень», где из девочек лепили идеальных жён и матерей. Натура Евгении сопротивлялась этому лекалу. Она была слишком живой, слишком острой, слишком неудобной.
Институтка Андреева изучала светские манеры, домоводство, Закон Божий, танцы, основы географии, истории и арифметики, выучилась стрелять как заправский дуэлянт, брала призы на соревнованиях по верховой езде в Швейцарии, лихо водила изящный автомобиль «Мерседес», предположительно, подаренный отцом. Евгения не просто научилась водить — она ремонтировала двигатель и устраняла поломки, перед которыми пасовали столичные механики.
— Зачем вам это, мадемуазель? — спрашивали её в салонах, брезгливо приподнимая брови. — Ведь это так… по-мужски…
Евгения поправляла кружева на платье и отвечала с едва заметной усмешкой:
— Ах, сударь, если б вы знали, как скучно быть просто женщиной. Машины хотя бы не лицемерят.
Брак Евгении с князем Андреем Сергеевичем Шаховским был заключён в 1909 году по расчёту: отец хотел получить для дочери титул, а обедневший княжеский род желал денег для поправки дел. Любви не было и в помине. Светские салоны и роль примерной жены быстро наскучили княгине. Она предпочитала автогонки по Европе, чем вызывала в высшем обществе лишь кривые усмешки и слухи, будто она «изменяет мужу с автомобилями».
Разъехались супруги очень скоро, за Евгенией осталась фамилия и княжеский титул, официально пришлось «развенчиваться» уже в 1917-м.
Получив свободу, Евгения встретила свою настоящую судьбу — авиацию. Гатчинский аэродром, где её наставником стал Владимир Лебедев, что позже построит знаменитый «Лебедь-12», стал её вторым домом. Лебедев вспоминал:
«Она была как заведённая. Если я говорил, что сегодня летать нельзя из-за ветра, она стояла у ангара и ждала, пока ветер стихнет, иногда по три часа. И не ныла, не капризничала — просто стояла, как часовой».
В России официальные лётные школы были для женщин закрыты, поэтому летом 1911 года Евгения собрала чемодан, купила билет до Берлина и отправилась в Йоханнисталь — знаменитую авиационную школу, где её ждал Всеволод Абрамович, один из лучших русских лётчиков, работавший тогда на германский филиал компании «Райт».
С Абрамовичем всё случилось мгновенно: он был высок, черноволос, говорил отрывисто и властно, как раз таким, княгиня Шаховская и представляла себе настоящего мужчину. Первый совместный полёт закончился на земле долгим, ни на что не похожим поцелуем возле ангара, под недоумённые взгляды немецких механиков. Абрамович тогда шепнул ей: «Ты не женщина, ты — ураган».
— Научи меня летать так, чтобы я не боялась даже падения, — сказала она ему однажды вечером.
— Не боятся только мёртвые, Женя. Бойся и летай через страх. Это единственный способ, — его ответ женщина запомнила навсегда.
16 августа 1911 года Шаховская сдала экзамен на звание пилота и стала одной из первых российских женщин, получивших официальный диплом авиатора, ей было двадцать два года. Газеты пестрили заголовками: «Княгиня-небоходка», «Авиатрисса из высшего света», «Бензиновая леди». Но в Петербурге её успех воспринимали с явной брезгливостью: как это так — женщина, да ещё с титулом, сидит за штурвалом, как шофер?
Настоящая трагедия пришла 11 апреля 1913 года, они с Абрамовичем поднялись в воздух на его биплане, чтобы отработать фигуры высшего пилотажа. Внезапно рядом пронёсся немецкий «Голубь» — пассажирский самолёт, идущий на посадку. Созданная им турбулентность перевернула их машину. Абрамович, сидевший в передней кабине, попытался выровнять аппарат, но руль высоты заклинило.
Биплан рухнул с высоты, которую разные источники оценивают по-разному: отец Абрамовича настаивал на пятнадцати метрах, другие очевидцы говорили о восьми или двадцати. Евгения очнулась в госпитале, вся в ссадинах и ушибах, но — жива, для пилота падение оказалось смертельным. Впоследствии в газетных заметках и мемуарах появилась трогательная, но ничем не подтверждённая легенда, будто перед смертью он якобы очнулся на мгновение и прошептал медсестре: «Скажите Жене… пусть живёт». Правда это или вымысел — история умалчивает, но для княгини, потерявшей любимого, разница была невелика: мир для неё померк.
По слухам, Шаховская дважды пыталась покончить с собой: бросилась под поезд, но её вытащили за минуту до трагедии; потом попыталась отравиться газом в гараже, но соседи вовремя почуяли запах. Именно в этот период кто-то из доброжелателей посоветовал ей обратиться к Григорию Распутину, «старцу», который может излечить душевные раны лучше любых докторов.
Распутин принял Евгению в своей квартире на Гороховой, долго смотрел на неё своими колючими глазами, а потом сказал:
— Ты, княгинюшка, не больна телом — больна душой. Душа просит огня, а огня ты боишься. Дай я дам тебе снадобье — оно утишит твой жар.
Снадобьем оказался запрещенный ныне препарат. Сначала он помогал: снимал боль потери, потом стал необходимостью. Существует устойчивая версия, что Распутин пристрастил к дурману не одну светскую даму: для него это был способ сделать женщин зависимыми и послушными.
Евгения Шаховская стала одной из самых ярких его «пациенток». Переписка, частично сохранившаяся в архивах, полна странной, почти болезненной интимности. Она писала ему: «Ты один понимаешь мою тьму. Без твоего зелья я задыхаюсь. Сделай так, чтобы я не чувствовала, и я буду твоей рабой». И он делал — увеличивая дозы, пока она, по словам современников, не превратилась в тень себя прежней. Впрочем, прямых доказательств того, что именно Распутин был источником зависимости, нет, исследователи делают вывод исходя из писем и общей репутации «старца».
В 1914 году грянула Первая мировая война. Евгения решила: смерть в бою — лучше, чем медленное угасание, написала императору Николаю II прошение о зачислении её в действующую армию как военного лётчика. Без Распутина это прошение так и осталось бы лежать в канцелярии, но «старец» нажал на нужные рычаги.
В ноябре 1914 года княгиня Шаховская получила предписание явиться в 1-й армейский авиаотряд Северо-Западного фронта (в некоторых источниках упоминается Ковенский авиаотряд) в чине прапорщика.
Летчица совершала вылеты на разведку, корректировала огонь русской артиллерии. Её боевые товарищи вспоминали, что за штурвалом она преображалась: руки переставали дрожать, взгляд становился ясным, голос — жёстким. Однажды во время полёта над немецкими позициями её самолёт подбили.
Шаховская сумела дотянуть до нейтральной полосы и посадить машину на брюхо. Выбравшись из кабины, отстреливалась от германских разведчиков, пока русские пехотинцы не прикрыли её отход. За этот бой она была представлена к Георгиевскому кресту, но награду так и не получила — к тому времени против неё уже созрело обвинение.
Слухи поползли с первого же месяца её службы. Говорили, что она находится в связи с командиром отряда, что она передаёт немцам координаты русских позиций, что она вообще — немецкая шпионка, внедрённая ещё в те годы, когда училась в Йоханнистале.
Следствие началось в январе 1915 года. Евгении припомнили всё: годы в Германии, роман с Абрамовичем, то, что она свободно говорила по-немецки. На допросе она держалась вызывающе:
— Если я шпионка, то почему вы до сих пор живы? Я могла бы передать им всё, что знаю, ещё месяц назад. Но я не передала, потому что я — русская и я честный солдат.
Княгине не поверили. Военный суд в Могилёве приговорил её к расстрелу, но снова вмешался Распутин, приговор был заменён на пожизненное заключение в Суздальском Покровском монастыре — месте, куда отправляли еще неугодных царских жен и женщин из опальных знатных родов, чтобы они доживали свой век в молитвах и забвении.
Время для молитв было не самое подходящее: февральская революция 1917 года распахнула двери тюрем (в том числе и монастырских), Евгения Шаховская вышла на свободу. Вышла с клеймом «жертвы царского режима», и большевики, быстро взявшие власть, увидели в ней идеальный инструмент: бывшая аристократка, озлобленная, ищущая мести, с прекрасными навыками обращения с оружием и — что немаловажно — знающая немецкий и психологию офицеров.
Шаховская начала работать в ЧК. По некоторым данным, сначала просто следователем, потом — палачом. Те, кто встречал её в те годы, говорили, что она была неузнаваема: глаза запали, лицо искажали судороги от перманентной ломки, но пальцы на спусковом крючке не дрожали.
Те, кому довелось пересечься с ней в те годы, запомнили её по ледяному взгляду и безжалостной хватке. Бывшая княгиня, когда-то парившая в небе, вершила судьбы на земле с той же одержимостью. По воспоминаниям современников, она была жестока, озлоблена, а её рассудок был затуманен.
Финал этой неординарной жизни окутан туманом. Самая распространённая версия, что осенью 1920 года, в Киеве, случилась перестрелка с собственными коллегами по ЧК во время облавы, устроенной на банду анархистов. «Коллеги» были нетрезвы, и Шаховская пала случайной жертвой огня по своим.
Существует и альтернативная версия, не имеющая документальных подтверждений: Шаховская была расстреляна конвоем в ходе безумной стрельбы по своим, устроенном в измененном состоянии. Обе версии сходятся в одном: в последние годы бывшая княгиня была настолько сломлена, что перестала отличать реальность от бредовых галлюцинаций.
Евгения Шаховская прожила тридцать один год, была первой женщиной-военным пилотом, но в учебниках, как о героине, о ней не написано ни строчки: слишком много грязи и противоречий было в её суматошной жизни. Женщина искала покоя в небе, а нашла бесконечное падение.
