— Мне нечего надеть на юбилей к маме! Это платье я уже надевала в прошлом месяце! Ты что, хочешь, чтобы надо мной смеялись?! Дай мне карту, я поеду в бутик! И не надо мне говорить, что мы превысили лимит! Это твои проблемы! Иди займи, укради, но, чтобы я выглядела королевой! Ты обязан меня содержать, ты мужчина или кто?!
Голос Жанны, срывающийся на визг, резал густой, спертый воздух гардеробной, словно нож, проходящий сквозь несвежее масло. Она стояла посреди комнаты, которая когда-то планировалась как гостевая спальня, но теперь напоминала склад конфиската элитного универмага.
Вадим прислонился плечом к дверному косяку, чувствуя, как шершавые обои впиваются в ткань пиджака. Он даже не разулся. В правой руке он все еще сжимал портфель, кожаная ручка которого стала влажной от пота, а в левой — пакет с кефиром и батоном, купленный в круглосуточном магазине у подъезда. Его ноги гудели так, будто вместо крови по венам тек расплавленный свинец. Четырнадцать часов на ногах. Четырнадцать часов переговоров, сверки смет, ругани с подрядчиками и унизительных звонков заказчикам с просьбой перевести оплату пораньше.
— Жанна, — тихо произнес он, не поднимая глаз. — Я только вошел. Я даже воды не пил.
— А мне плевать, пил ты или не пил! — Жанна резко развернулась, и подол длинного изумрудного платья, которое она прижимала к себе, хлестнул по коробкам с обувью, выстроенным в шаткие башни. — Ты посмотри на это! Посмотри! Это коллекция позапрошлого года! В этом стыдно даже мусор выносить, а ты предлагаешь мне идти в этом к людям? Там будут все! Светка приедет с новым мужем, у нее колье от Cartier, а я что? В тряпье от масс-маркета?
Вадим медленно выдохнул и наконец поднял взгляд. Гардеробная действительно впечатляла, но не красотой, а масштабом безумия. Вешалки висели так плотно, что их невозможно было раздвинуть. Шелк, бархат, кашемир, люрекс — все это сливалось в пеструю, давящую массу. На полу валялись пакеты с логотипами известных брендов, из которых торчали вещи, даже не распакованные до конца. Некоторые были с бирками. Вадим узнал черную блузку, купленную неделю назад за двадцать тысяч. Она лежала на полу, скомканная, как половая тряпка, и на ней спал их кот.
— Жанна, — Вадим сделал шаг внутрь, переступая через пару лакированных туфель на красной подошве, валяющихся вразнобой. — Оглянись вокруг. Здесь вещей больше, чем в костюмерной оперного театра. Вон то синее. Ты купила его на Новый год. Надела один раз на два часа. Чем оно плохое?
— Один раз! — взвизгнула жена, швыряя изумрудное платье в кучу на кресле. — Ты сам сказал — один раз! В соцсетях уже есть фото! Я не могу появиться в том же самом! Это моветон! Это социальное самоубийство, Вадим! Ты что, хочешь, чтобы про твою жену говорили, что муж у нее неудачник, который не может обеспечить элементарный гардероб?
Она подлетела к рейлу с верхней одеждой и начала яростно перебирать вешалки. Металлический лязг крючков друг о друга напоминал звук передергивания затворов. Шубы, тренчи, пальто — все это тряслось под ее напором.
— Неудачник? — переспросил Вадим, чувствуя, как в виске начинает пульсировать тупая, горячая боль. — Я закрыл ипотеку за три года. Я купил тебе машину, которую ты хотела. Я оплачиваю твои курсы «личностного роста», на которые ты даже не ходишь. Но сейчас на карте минус, Жанна. Банк заблокировал кредитку. Я сегодня пытался оплатить бензин, и терминал выдал отказ. У нас нет денег. Физически.
Жанна замерла. Она медленно повернулась к нему, и на ее красивом, ухоженном лице с идеально очерченными скулами появилось выражение брезгливого недоверия. Так смотрят на официанта, который принес теплое шампанское.
— Что значит «нет денег»? — процедила она, сузив глаза. — Ты работаешь директором филиала. Ты постоянно на работе. Где деньги, Вадим? Ты что, их прячешь? Или у тебя кто-то есть? На шлюх тратишь, а жена должна в обносках ходить?
— Какие шлюхи, Жанна? — Вадим поставил пакет с кефиром на пол, прямо на какую-то шелковую шаль. Ему было все равно. — Посмотри на меня. Я похож на человека, у которого есть время и силы на кого-то еще? Деньги здесь.
Он широким жестом обвел комнату.
— Вот они. Висят. Лежат. Пылятся. Вон те сапоги — это моя премия за квартал. Вон та сумка — это отпуск, в который мы не поехали. А вон та куча с бирками в углу — это ремонт машины, который я откладываю второй месяц, рискуя встать посреди трассы. Ты сожрала все, Жанна. Ты и твоя жажда «выглядеть».
— Не смей перекладывать на меня ответственность! — закричала она, топнув ногой, обутой в мягкий домашний тапочек с помпоном из натурального меха. — Женщина — это лицо мужчины! Если я выгляжу дорого, значит, ты успешен! А если я приду в старье, все поймут, что ты — ноль! Пустое место! Мне нужно пятьдесят тысяч. Прямо сейчас. Переводи, снимай, рожай — мне все равно! Завтра утром я еду в ЦУМ!
Вадим смотрел на нее и видел не любимую женщину, с которой они начинали жить в съемной однушке десять лет назад, а ненасытную черную дыру, обтянутую дорогой кожей. Она искренне не понимала. Для нее деньги были чем-то вроде воздуха — они должны быть просто потому, что она существует.
— Пятидесяти тысяч нет, — отрезал он, и его голос прозвучал глухо, как удар земли о крышку гроба. — И десяти нет. Есть три тысячи рублей на еду до понедельника.
— Ты издеваешься? — Жанна шагнула к нему, ее лицо пошло красными пятнами, идеально уложенные локоны растрепались. — У мамы юбилей! 60 лет! Там будут ее подруги из администрации! Я должна сиять! Ты не понимаешь? Я должна затмить их всех! А ты мне про три тысячи?!
Она схватила с полки клатч, усыпанный стразами, и швырнула его в стену. Клатч ударился о зеркало, оставив на нем паутину трещин, и с грохотом упал на пол.
— Ищи деньги! — прошипела она, брызгая слюной. — Звони друзьям. Бери микрозайм. Продай почку. Мне плевать! Но если завтра утром у меня не будет денег на карте, я устрою тебе такой ад, что работа тебе покажется курортом. Ты меня понял?
Вадим молча смотрел на трещину в зеркале. В ней его отражение дробилось на десятки кривых, изломанных кусков. Усталый мужчина в мятом пиджаке, с пакетом кефира в ногах, стоящий посреди тряпичного царства. Внутри него что-то щелкнуло. Не громко, не страшно. Просто механизм, который крутился годами, стер шестеренки и встал. Намертво.
Вадим развернулся, оставив за спиной треснувшее зеркало и запах пыльной роскоши, и медленно побрел на кухню. Ноги ступали тяжело, будто к подошвам привязали гири. Он слышал, как за спиной цокают каблучки домашних тапочек Жанны — этот звук, некогда казавшийся ему уютным, теперь напоминал тиканье часового механизма бомбы.
На кухне царил идеальный порядок, стерильный, как в операционной. Здесь никто не готовил. Вадим опустился на стул, достал смартфон и с глухим стуком положил его на столешницу из искусственного камня. Экран загорелся, высвечивая пугающие цифры в банковском приложении.
— Ты меня слышишь? Я с тобой разговариваю! — Жанна ворвалась в кухню следом, ее лицо пылало праведным гневом избалованного ребенка. — Ты просто ушел! Ты смеешь поворачиваться ко мне спиной, когда я решаю вопрос нашей репутации?
— Я не ушел, Жанна. Я пришел к фактам. Сядь, — его голос звучал пугающе ровно, без привычных оправдательных интонаций.
— Не буду я садиться! Я не на допросе! — взвизгнула она, но, наткнувшись на его тяжелый, немигающий взгляд, все же опустилась на край дивана, демонстративно скрестив руки на груди.
Вадим развернул телефон экраном к ней.
— Смотри. Это не просто цифры. Это приговор. Кредитный лимит по карте «Платинум» исчерпан полностью — минус триста тысяч. На дебетовой карте остаток — две тысячи восемьсот рублей. На моем зарплатном счете — ноль, потому что вчера списали ипотеку и автокредит за твой «Лексус».
Жанна даже не взглянула на экран. Она фыркнула, отвернув голову к окну, где горели огни ночного города.
— Мне не интересна твоя бухгалтерия, Вадим. Я гуманитарий. Я женщина. Моя задача — вдохновлять, а твоя — находить ресурсы. Ты сейчас пытаешься загрузить меня своими проблемами, вместо того чтобы решать их. Это не по-мужски.
— Моими проблемами? — Вадим почувствовал, как внутри закипает холодная ярость. — Давай посмотрим детализацию, «вдохновительница». Пятнадцатое число — косметолог, сорок тысяч. Биоревитализация, или как там это называется? Семнадцатое число — ресторан с подругами, чек на двенадцать тысяч. Двадцатое — бутик белья, восемнадцать тысяч. Ты купила комплект, который даже не распаковала, он валяется в пакете под креслом.
— И что? — Жанна резко повернулась, ее глаза сузились. — Ты меня попрекаешь уходом за собой? Ты хочешь спать с чучелом? Или с ухоженной женщиной? Это инвестиции, Вадим! Инвестиции в твой статус! Когда мы приходим в общество, все смотрят на меня и думают: «Какой успешный мужик, раз у него такая жена». А если я приду в старом тряпье, они подумают, что ты банкрот!
— Я и есть банкрот, Жанна! — Вадим ударил ладонью по столу так, что подпрыгнула сахарница. — Ты живешь в иллюзии! Мы не просто на дне, мы копаем подвал! Я занимал у родителей на прошлой неделе, чтобы закрыть дыру в твоих «инвестициях». Я отказался от лечения зубов, чтобы ты могла купить ту сумку, про которую ты уже забыла!
Жанна вскочила, ее лицо исказилось от гнева. Она не привыкла слышать «нет». Для нее отказ в деньгах был равносилен физической пощечине.
— Ах, вот как мы заговорили! Зубы он не вылечил! Бедненький! А то, что у меня завтра юбилей у свекрови, и там будет вся родня, тебе плевать? Ты хочешь, чтобы я опозорилась? Чтобы твоя мать смотрела на меня с этой своей жалостливой ухмылкой? — она начала расхаживать по кухне, размахивая руками. — «Ой, Жанночка, опять в том же платье? Вадик совсем тебя не балует?». Я этого не потерплю!
— Никто на тебя не смотрит, Жанна. Всем плевать, в чем ты, — устало произнес Вадим, потирая виски. — Это только в твоей голове.
— Замолчи! — она подлетела к нему и нависла над столом. — Дай мне кредитку. Другую. Я знаю, у тебя есть карта «на черный день».
— Нет никакой карты. И черного дня нет. Есть черная жизнь, которую ты устроила, — он смотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде больше не было любви, только бесконечная усталость.
— Тогда иди и займи! — выплюнула она. — Позвони своим друзьям. Позвони Коле, он же бизнесмен, он даст. Возьми микрозайм, в конце концов! Сейчас реклама на каждом углу — деньги за пять минут! Мне плевать, где ты их возьмешь! Хоть почку продай, хоть воруй, но завтра утром я должна быть в ЦУМе!
— Микрозайм? — Вадим горько усмехнулся. — Ты предлагаешь мне взять деньги под бешеные проценты, чтобы купить тряпку на один вечер? Ты серьезно?
— Это не тряпка! Это мое достоинство! — заорала она так, что на шее вздулись вены. — Ты просто жмот! Мелочный, жалкий жмот, который трясется над каждой копейкой! Я достойна лучшего! Я королева, Вадим, а ты пытаешься превратить меня в посудомойку! Если ты не можешь обеспечить мне достойный уровень жизни, зачем ты вообще женился?
Вадим молчал. Он смотрел на женщину, ради которой работал без выходных последние пять лет, и понимал, что она совершенно искренна. Она действительно считала, что мир крутится вокруг ее желаний, а он — лишь обслуживающий персонал, чья функция дала сбой. Аргументы закончились. Логика разбилась о бетонную стену ее эгоизма.
— Значит, занимать не будешь? — тихо, с угрозой спросила Жанна, видя, что он не тянется к телефону.
— Нет, — твердо ответил Вадим. — Лавочка закрыта. Лимит исчерпан. И финансовый, и моральный.
Жанна замерла на секунду, переваривая отказ. Ее губы задрожали, но не от слез, а от бешенства. Она набрала в грудь побольше воздуха, готовясь нанести удар по самому больному.
— Ну, тогда слушай, — прошипела она, наклоняясь к его лицу так близко, что он почувствовал запах ее дорогих духов, который теперь казался ему тошнотворным. — Ты сам напросился.
— Ты — нищеброд, Вадим. Обычный, серый, унылый нищеброд. Я потратила на тебя лучшие годы, надеясь, что из тебя выйдет толк, что ты станешь человеком. А ты? Ты тянешь меня на дно своим мещанским существованием. Посмотри на Игоря! Он жене на годовщину «Порше» подарил, а они женаты всего два года. А ты? Считаешь копейки на трусы? Мне стыдно с тобой рядом стоять. Стыдно говорить подругам, кем ты работаешь. Ты не мужчина, ты — функция. И та бракованная, потому что денег не приносишь.
Жанна выплевывала эти слова ему в лицо, и ее красивый рот кривился в гримасе искреннего отвращения. Она била по самому больному, методично, зная, куда ударить, чтобы пробить броню. Она ожидала крика, оправданий, может быть, даже мольбы о прощении, как это бывало раньше. Она ждала реакции.
Но Вадим молчал.
Слова падали в пространстве кухни, как тяжелые камни в вязкое болото — глухо, грязно, без всплеска. Вадим смотрел на жену и чувствовал странную, звенящую легкость в голове. Будто кто-то невидимый перерезал толстый, натянутый канат, который годами душил его шею, заставляя терпеть, улыбаться и пахать. Боль ушла. Обида ушла. Вместо них пришла ледяная, кристалльная ясность. Он вдруг увидел перед собой не любимую женщину, а чужого, враждебного человека, паразита, который врос в его жизнь и высасывал соки, требуя еще и еще.
Он медленно встал. Стул скрипнул, словно вздохнул от облегчения. Вадим прошел мимо Жанны, даже не задев ее плечом, будто она была пустым местом, голограммой, не имеющей физической плотности.
— Эй! Я с тобой разговариваю! Куда ты пошел? Ты что, оглох? — полетело ему в спину.
Вадим вышел в коридор, открыл узкую дверь кладовки. Оттуда пахнуло пылью и старыми, забытыми надеждами на путешествия. Он вытащил огромный чемодан на колесиках — тот самый, который они покупали три года назад для поездки на Мальдивы, куда так и не полетели из-за ее внезапной прихоти срочно обновить кухню. Чемодан был тяжелым, пустым и гулким.
Вадим покатил его по паркету. Грохот колесиков в тишине квартиры звучал как барабанная дробь перед казнью. Он вошел в гардеробную, где все еще витал тяжелый дух ее истерики.
Жанна влетела следом, ее глаза метали молнии.
— Ты что творишь? Ты меня пугать вздумал? Спектакль решил разыграть? «Я ухожу к маме»? Ну и катись! Только кредитку оставь!
Вадим не отвечал. Он подошел к полкам. Его руки, обычно аккуратные и бережные, сейчас двигались механически, жестко, как ковш экскаватора, расчищающего завалы. Он сгреб охапку свитеров — нежный кашемир, тонкая шерсть, пушистая ангора — и швырнул их на дно чемодана. Вещи легли бесформенной кучей. Следом полетели джинсы. Он не смотрел на бренды, не проверял карманы, не складывал их стопочкой. Он просто зачищал территорию.
— Не трогай! — взвизгнула Жанна, осознав, что происходит. Она бросилась к нему, пытаясь перехватить руку. — Это «Дольче»! Ты помнешь! Ты спятил? Что ты делаешь со шмотками?!
Вадим стряхнул ее руку коротком, резким движением плеча. В этом жесте не было насилия, только брезгливость, с какой смахивают назойливое насекомое.
— Я делаю то, что должен был сделать давно, — произнес он голосом, в котором не было ни одной живой ноты. — Освобождаю место.
Он развернулся к рейлу с платьями. Схватил вешалки — одну, вторую, пятую. Треск ткани и звон падающих плечиков наполнили комнату. В чемодан полетело вечернее платье за сто тысяч, которое она надела на корпоратив. Сверху упала кожаная куртка. Вадим утрамбовывал вещи кулаком, не жалея ни шелк, ни стразы.
— Ты больной! Ты психопат! — Жанна металась вокруг него, не зная, что спасать: туфли или шубы. Она хватала вещи из чемодана, пытаясь вытащить их обратно, но Вадим методично запихивал их назад. — Это мое! Ты не имеешь права! Я в полицию позвоню! Ты воруешь мои вещи!
— Твои? — Вадим на секунду остановился, держа в руках коробку с сапогами. — Здесь нет ничего твоего, Жанна. Здесь все куплено на мои деньги, заработанные моим здоровьем. Ты даже на прокладки себе не заработала за эти пять лет.
Он перевернул коробку, вытряхивая сапоги прямо в кучу одежды, а картонку отшвырнул в угол. Один каблук царапнул лаковую поверхность дорогой сумки, которую он бросил туда же секундой ранее.
— Я тебя ненавижу! — зарыдала она, но слез не было, была только злоба и страх за свое имущество. — Ты пожалеешь! Ты на коленях приползешь!
— Не приползу, — Вадим подошел к полке с бельем. Он сгреб кружевные комплекты, шелковые халаты, чулки — все это полетело в чемодан пестрым, стыдным комом.
Чемодан был уже полон до краев. Из него торчали рукава, штанины, ремешки. Это выглядело как могила ее гламурной жизни. Вадим навалился на крышку всем весом. Молния натужно затрещала, сопротивляясь, но он, стиснув зубы, тянул бегунок. Ткань где-то порвалась с характерным треском, но ему было все равно.
— Ты хотела быть королевой, Жанна? — он выпрямился, глядя на нее сверху вниз. Его рубашка прилипла к спине, дыхание было ровным, тяжелым. — Ищи себе королевство. А здесь живут по средствам. Здесь живут люди, которые умеют быть благодарными.
Он схватил ручку чемодана. Суставы пальцев побелели.
— Вадим, стой! — в ее голосе впервые проскользнула нотка настоящего испуга. Она поняла, что это не игра. Он не просто собирал вещи, чтобы попугать. Он выселял её. — Ты же не серьезно? На ночь глядя? Куда я пойду?
— В бутик, — бросил он, толкая тяжелый груз к выходу из комнаты. — Ты же туда собиралась. Вот и иди.
Колесики чемодана грохотали по коридору, отмеряя последние метры их совместной жизни. Жанна бежала за ним, хватая за рукав, что-то крича про совесть, про маму, про то, что она простудится. Но Вадим уже не слышал. Он шел к входной двери с целеустремленностью танка, и остановить его могла только бетонная стена.
Колесики чемодана глухо рокотали по ламинату прихожей, и этот звук напоминал шум камнепада, предвещающего лавину. Вадим тащил груз одной рукой, чувствуя, как напрягаются мышцы спины. Чемодан был неподъемным — в нем лежали не просто вещи, в нем была спрессована вся их совместная жизнь, состоящая из требований, капризов и бесконечных счетов.
— Ты не посмеешь! — Жанна обогнала его и встала спиной к входной двери, раскинув руки крестом, словно защищая амбразуру. Ее грудь ходила ходуном, шелковый халат распахнулся, но она этого даже не заметила. — Там соседи! Там камеры! Ты понимаешь, что ты делаешь? Ты выставляешь жену за дверь, как собаку!
Вадим остановился в полуметре от нее. Он не кричал, не махал руками. Его лицо напоминало застывшую гипсовую маску, в которой остались живыми только глаза — холодные и пустые. Он смотрел на нее и не узнавал. Где та девушка, с которой они гуляли по парку и ели одно мороженое на двоих? Ее больше не было. Ее сожрала эта женщина с искаженным от злобы ртом, для которой он был лишь банкоматом с функцией выдачи комплиментов.
— Отойди, Жанна, — произнес он тихо. Это был не приказ, а констатация факта. Так говорят с препятствием, которое неизбежно будет устранено.
— Не отойду! — взвизгнула она, вцепившись пальцами в дверную ручку. — Ты сейчас же развернешь этот чемодан, поставишь его на место и извинишься! Ты слышишь? Ты встанешь на колени и будешь умолять меня остаться! Я — лучшее, что было в твоей жалкой жизни!
Вадим медленно покачал головой. Он отпустил ручку чемодана, который с тяжелым стуком завалился на бок, и шагнул к вешалке. Сдернул ее осеннее пальто — бежевое, кашемировое, купленное за цену подержанной иномарки. С полки взял первые попавшиеся сапоги.
— Одевайся, — он бросил вещи ей под ноги. Сапоги гулко ударились о пол.
Жанна посмотрела на кучу одежды с таким ужасом, будто он кинул в нее живых змей.
— Ты серьезно? — прошептала она, и в ее голосе впервые прорезался настоящий, животный страх. До этого момента она была уверена, что это игра. Жестокая, глупая игра, манипуляция, чтобы выбить из нее покорность. Но сейчас, глядя на его спокойные руки, она поняла: он не играет.
— У тебя тридцать секунд, — Вадим посмотрел на наручные часы. — Или ты выходишь одетая, или в халате. Выбор за тобой. Как ты любишь говорить: это зона твоей ответственности.
— Вадим, пожалуйста… — она вдруг сменила тактику. Плечи опустились, в глазах блеснули слезы. — Ну, перегнула я палку. Ну, сорвалась. У меня стресс перед юбилеем. Мама давит, подруги давят… Я просто хотела быть красивой для тебя! Давай поговорим? Я приготовлю ужин. Закажем суши?
Это было жалкое зрелище. Попытка заклеить пробоину в «Титанике» дешевым скотчем. Вадим слушал ее и чувствовал лишь брезгливость. Она не жалела о словах, она жалела о потерянном комфорте. Она боялась не потерять его, а потерять спонсора.
— Время вышло, — сказал он.
Он подошел к ней вплотную. Жанна попыталась ударить его по лицу, но он перехватил ее руку в воздухе. Не больно, но жестко, блокируя движение. Одной рукой он отодвинул ее от двери, словно переставил манекен. Щелкнул замок. Дверь распахнулась, впуская в душную, пропитанную дорогими ароматами квартиру запах подъездной сырости и табака.
Вадим схватил чемодан за ручку и рывком вышвырнул его на лестничную площадку. Чемодан проехал по бетону, ударился о перила и замер.
— Вон, — коротко бросил он, указывая на выход.
— Я никуда не пойду! — заорала Жанна, хватаясь за косяк. — Это моя квартира! Я здесь прописана! Ты не имеешь права!
— Это моя квартира, купленная до брака. Ты здесь гостья, которая засиделась, — Вадим уперся ладонью ей в спину.
В этом не было ярости драки. Это было механическое действие по удалению инородного тела. Он просто вытолкнул ее за порог. Жанна, споткнувшись о собственный чемодан, едва удержала равновесие. Она оказалась на холодном бетоне лестничной клетки, в одном тапочке, с растрепанными волосами.
Вадим схватил с пола ее пальто и сапоги и швырнул следом.
— Ты хочешь быть королевой? — спросил он, глядя на нее сверху вниз. Свет подъездной лампы мигал, придавая ее лицу мертвенно-бледный оттенок. — Ищи себе королевство. А здесь живут по средствам.
— Ты пожалеешь! — визжала она, торопливо натягивая пальто прямо на халат, понимая, что дверь сейчас закроется. — Ты сдохнешь в одиночестве, неудачник! Кому ты нужен со своими долгами? Я уничтожу тебя! Я всем расскажу, какой ты импотент и нищеброд!
— Рассказывай, — спокойно кивнул Вадим. — Главное, делай это подальше отсюда.
Он потянул тяжелую металлическую дверь на себя.
— Вадим! Нет! Подожди! Дай мне хотя бы карту! Как я вызову такси?! — крик Жанны сорвался на истерический фальцет. Она бросилась к закрывающейся щели, пытаясь вставить ногу, но не успела.
Дверь захлопнулась с тяжелым, плотным звуком, отсекая ее вопли.
Вадим повернул задвижку. Один оборот. Второй. Третий. Каждый щелчок замка отдавался в его теле волной странного, непривычного спокойствия.
Он прислонился лбом к холодному металлу двери. С той стороны еще слышались удары кулаками, проклятия, угрозы разнести весь дом, но они звучали глухо, как из-под воды. Это был шум прошлого, который больше не имел к нему отношения.
Вадим медленно сполз по двери на пол и сел прямо на паркет. В коридоре было пусто. На полу валялся один забытый Жанной тапочек с меховым помпоном — нелепый, розовый, теперь никому не нужный мусор.
Он посмотрел на свои руки. Они не дрожали. Сердце билось ровно, мощно перекачивая кровь, в которой больше не было кортизола от бесконечных скандалов.
Тишина в квартире не была звенящей или давящей. Она была чистой. Она пахла свободой и кефиром, который он так и не убрал в холодильник. Вадим поднялся, перешагнул через розовый тапочек и пошел на кухню. Ему предстояло много работы: раздать долги, восстановить нервы и научиться жить для себя. Но самое главное он уже сделал.
Он закрыл дыру в бюджете. И закрыл ее навсегда…
