— Сто рублей, — сказал отец, мужик с хитрой и в то же время обреченной складкой у губ. — И она твоя.
Мороз ударил такой, что птицы падали на лету. Декабрь 1764 года встретил венецианца Джакомо Казанову жестоким, сухим ветром с Финского залива, который пробирал до костей, несмотря на три шубы, надетые одна на другую.
Знаменитый авантюрист в Петербург с твердым намерением покорить не только русский двор, но и саму императрицу, однако уже в первые дни понял: здесь всё иначе, даже холод — личный враг, с ним не договоришься, как с венецианским ростовщиком.
Петербург, по его жестокому замечанию, походил на «поселение дикарей, перенесенное в европейский город». Итальянец, привыкший к уютной тесноте венецианских каналов и прохладе мраморных дворцов, с откровенным пренебрежением озирал широкие, продуваемые всеми ветрами проспекты, унылые статуи в Летнем саду, где «горбатые Аполлоны» соседствовали с «похожими на гвардейских солдат Амурами».
Удивительный мир, где указы императрицы могли возвести каменный мост за три недели одним росчерком пера, а могли и отменить его в следующую минуту, одновременно пугал и завораживал иностранца.
Казанове было неуютно, холодно, и, по его собственному хныканью, «за весь 1765 год в России не выдалось ни одного погожего дня». Однако российское гостеприимство, замешанное на невиданном простодушии и чудовищном размахе, грело душу авантюриста.
Казанову, с трудом сводившего концы с концами после Лондона, осыпали милостями: еще на подступах к империи, в Риге, курляндский принц Карл Бирон вручил ему четыреста талеров, а сам генерал Петр Мелиссино, известный масон и развратник, с радушием принимал итальянца в своем доме.
Только одна цель, ради которой Казанова, возможно, и затеял это изнурительное путешествие, упорно ускользала от него: он жаждал занять место при русском дворе, а еще лучше — в постели самой императрицы.
Екатерина же, которую современники описывали как высокую, полную женщину с благородным выражением лица, не поддалась чарам венецианца. Она четырежды удостоила его беседой, но даже в этих разговорах, полных остроумия и астрономических споров, соблюдала дистанцию.
«Россия — страна, где отношения обоих полов поставлены навыворот», — с легкой горечью записывал потом Казанова в своих мемуарах. Женщины здесь правили мужчинами, женщина правила и империей. И места рядом с этой женщиной сорокалетнему Джакомо не было.
Не сумев покорить царицу, Казанова принялся покорять саму жизнь в ее, как он считал, самом изысканном проявлении. Именно тогда в поле его зрения и попала та самая девочка. Прогуливаясь с приятелем, Степаном Степановичем Зиновьевым, русским офицером, который впоследствии станет его переводчиком и наперсником, он заметил случайно стройную фигурку в залатанном сарафане, мелькнувшую среди одинаково убогих домишек на окраине столицы, в районе Екатерингофа.
Разговор с отцом, по описанию Казановы, был деловым и кратким, как удар хлыста.
— Сто рублей? — переспросил Казанова. — Дорого.
Отец неторопливо потеребил бороду, словно речь шла о продаже породистой кобылы. В его глазах не было ни злобы, ни отчаяния — лишь привычная, вековая деловитость.
— Так она же девица, — пояснил отец, словно говорил о добротном товаре, не требующем дополнительной похвалы.
Аргумент итальянца убедил, торг был недолгим, но сам факт его поражал — отец продавал родную дочь и делал это с видом преуспевающего коммерсанта. Более того, когда Казанова попытался уклониться от процедуры «освидетельствования» невинности, которую обычно требовали только для рабынь на невольничьих рынках Леванта, мужик настоял на своем.
Ритуал, предварявший заключение сделки, был совершен с холодным цинизмом, который, казалось, не замечала девочка, стояла, опустив глаза. Все происходило на глазах у всей семьи, включая отца — унижение, которое Казанова запомнил на всю жизнь, хотя сам и не препятствовал ему.
Деньги перешли из рук в руки, купчая была подписана, и бывшая крестьянка, чьего настоящего имени мемуарист так и не назвал, окрестив ее на иностранный манер «Заирой», в честь героини трагедии Вольтера, получила, наконец, свободу передвижения из одной клетки в другую. В ту минуту, когда приказали садиться в карету, девочка не проронила ни слезинки.
Казанова, утомленный безжалостным северным климатом и неудачами при дворе, воспринял покупку как шутку. Но нареченная Заирой, чей возраст не превышал тринадцати лет, быстро доказала пресыщенному иностранцу, что она — не игрушка.
Четыре дня Казанова не выходил из своей квартиры в Санкт-Петербурге, уединившись со своей покупкой, а потом… измусоленный сарафан сменили нарядные платья: их шили на заказ у лучших портных. Растрепанные косы превратились в изящную прическу, достойную для появления в свете. Заире наняли учителей и она с поразительной быстротой овладела итальянским, щебеча на языке Данте так чисто, что это вызывало удивление у дипломатов.
Казанова был в восторге, смекнув, что в Северной Пальмире тайна девушки известна многим, он увез Заиру в Москву и вскоре уже водил свою протеже на балы. Знатные дамы, не подозревавшие о ее происхождении, принимали Заиру за юную особу из обедневшего, но благородного семейства.
Казанова относился к девушке с добротой, которую проявляют к ручной зверушке, умеющей забавлять, позволял ей навещать родителей, хотя те, получив свои сто рублей, уже строили новую избу и вряд ли ждали дочку назад.
Он исполнял свои формальные обязательства: кормил, отпускал в церковь (это было условие отца при продаже), позволял мыться в бане, как того требовал уговор. Жалованья ей не полагалось, а на случай непослушания отец советовал «ударить палкой» — совет, который Казанова, к его чести, никогда не применял.
Чем дольше Заира жила в этой шелковой клетке, тем сильнее она начинала чувствовать себя человеком. Вскоре Казанова, привыкший к безропотному поклонению, столкнулся с тем, что купленная им вещь вдруг начала проявлять характер.
Осенью 1765 года, хозяин заметил, что его Заира — не безмолвная тень. Неожиданная страсть девушки к карточным гаданиям стала для Казановы поистине дьявольским наказанием. Однажды, вернувшись после очередной авантюры, он застал ее сидящей на полу перед разложенными картами.
— Ты был с ней, — прошептала она, не поднимая глаз. — С этой… рыжей. Карты сказали.
Она угадала с пугающей точностью, и Казанова, видавший виды авантюрист, почувствовал, как по его спине пробежал холодок суеверного ужаса. Это дар — или наваждение? Это становилось опасным.
Повзрослевшая крестьянка устраивала ему сцены, ревновала, кричала, била посуду. Однажды в порыве ярости она запустила в него тяжеленной бутылкой, по счастью, промахнулась, но разбитое стекло разлетелось осколками, напомнив авантюристу о хрупкости его положения. Итальянец привык к слезам, к мольбам, тихим страданиям, но чтобы в него бросали предметы?!
— Ты не тот, за кого себя выдаешь! — кричала Заира. — Ты — обманщик!
В этом крике было больше правды, чем в мемуарах, которые он напишет спустя годы. Между тем Казанова всё чаще задумывался об отъезде из Петербурга, который разочаровал его до глубины души. И тут случилось неожиданное.
Итальянский архитектор Антонио Ринальди, который украсил Петербург Мраморным дворцом и строил величественные резиденции в Ораниенбауме, заприметил спутницу Казановы и воспылал к ней страстью.
Ринальди было далеко за семьдесят, узнав, что Казанова собирается покинуть Россию, архитектор обратился к нему с прямым предложением: уступить девушку ему. А Заира в ситуации проявила характер, достойный героини античной трагедии.
Сцена финальных переговоров, описанная в мемуарах Казановы, поражает до сих пор. Заира, которой к тому времени исполнилось четырнадцать, спокойно выслушала планы мужчин и, глядя прямо на Казанову, задала единственный вопрос, который выдавал в ней удивительную практическую хватку:
— А этот твой Ринальди… он отдаст мне те самые сто рублей, которые мой отец получил за меня?
Услышав, что да, она заявила без тени смущения:
— Но теперь ведь я стою дороже. Во-первых, ты мне оставляешь все подарки, и потом я научилась говорить по-итальянски.
Итог сделки оказался столь же необычен, сколь и циничен, и в нём, как в капле воды, отразились все дикие, подчас непостижимые законы российской действительности. Казанова отвёз Заиру обратно к отцу, подарив ей на прощание те самые сто рублей.
Затем архитектор лично отправился торговаться к мужику. В цене сошлись: Заира досталась Ринальди уже на новых, куда более выгодных для неё условиях. При этом девушка поставила одно-единственное условие: она перейдёт к новому хозяину не раньше, чем Казанова навсегда покинет пределы России.
Для отца девушки это событие обернулось невиданным везением: он сумел продать собственную дочь дважды и оба раза с баснословной выгодой. Для семидесятидвухлетнего Ринальди Заира была последней страстью старого сластолюбца, затмившей на миг все его архитектурные озарения. Для самого Казановы — всего лишь забавным эпизодом, который он с лёгким сердцем описал в своих мемуарах как очередное приключение.
Заира осталась с Ринальди до самой его смерти, и он, судя по мемуарам Казановы, обращался с нею как нельзя лучше. В отличие от ветреного венецианца, старый архитектор оказался верен своему слову.
Казанова, оставив Заиру на попечение архитектора, решил попытать счастья в Польше, запасшись рекомендательными письмами к варшавской знати. Из Варшавы его вскоре изгнали после громкой дуэли с полковником графом Браницким. Затем была Вена, откуда его выставили за шулерство в 1767 году, и Париж, из которого он был изгнан личным приказом Людовика XV после очередной аферы.
Казанова, блестящий соблазнитель, авантюрист и ловелас, завершил свой путь скромным библиотекарем в замке графа Вальдштейна в Богемии, переписывая историю своей жизни. Он скончался 4 июня 1798 года в Богемии, в замке Дукс. Сохранилось предание, что железный крест на его могиле зацепляет юбки девушек, идущих в церковь.
