— Стой смирно, кому сказала! Ты вертишься как уж на сковородке, дай мне расстегнуть эту чертову молнию! — Марина дернула собачку пуховика, которая предательски заела на середине.
Пятилетний Пашка не просто вертелся. Его буквально распирало изнутри. Глаза блестели нездоровым, лихорадочным блеском, щеки пылали пунцовыми пятнами, а ноги выбивали чечетку на кафельном полу прихожей. Он хихикал, дергал руками и пытался пнуть валяющийся у порога коврик, игнорируя попытки матери снять с него верхнюю одежду. В тесной прихожей пахло сырой шерстью, улицей и приторной, дешевой ванилью — запахом квартиры свекрови, который въедался в одежду намертво после каждого визита.
Олег стоял, привалившись плечом к дверному косяку, и лениво стягивал ботинок, наступая пяткой одной ноги на задник другой. Он выглядел отстраненным, словно происходящее в метре от него буйство его совершенно не касалось. Он уткнулся в смартфон, пролистывая ленту новостей, пока его жена боролась с гиперактивным сыном.
— Мам, а бабушка сказала, что у меня в животе живет гномик, которого надо кормить! — взвизгнул Пашка, вырываясь из рукава. — А ты гномика не любишь!
Марина замерла. Её пальцы, только что нащупавшие в кармане детской куртки что-то шуршащее и объемное, сжались в кулак. Она медленно выпрямилась, глядя на сына, который тут же воспользовался моментом свободы и с диким хохотом рванул в гостиную прямо в уличных джинсах, едва не сбив по дороге напольную вешалку.
В кармане куртки было полно мусора. Марина сунула руку глубже и с омерзением выгребла целую горсть разноцветных, липких оберток. Фольга от шоколадных медалей, фантики от карамели, промасленные бумажки от какого-то песочного печенья. Всё это полетело на пол, прямо под ноги мужу.
Олег оторвался от телефона, скосил глаза на пестрый мусор у своих носков и тяжело вздохнул, всем своим видом показывая, как он устал от этих сцен.
— Твоя мать опять кормила ребенка сладостями, хотя я запретила сладкое перед обедом! Она сказала ему, что мама злая ведьма и морит его голодом! Ты стоял рядом и хихикал! Я не позволю ей ломать мой авторитет! Если она еще раз назовет меня плохой матерью при сыне, она внука увидит только на фотографиях! — кричала жена, вытряхивая оставшиеся фантики из карманов ребенка, куртка которого теперь валялась на пуфике.
Олег наконец снял второй ботинок и посмотрел на жену с тем выражением снисходительного превосходства, которое бесило её больше всего.
— Марин, ну что ты опять начинаешь? — протянул он, морщась, словно от зубной боли. — Ну съел пацан пару конфет, что с ним будет? Не развалится. Мать просто хотела его порадовать. Она всю неделю ждала внука, накупила сладостей. Что ей, выкидывать всё это? Ты вечно делаешь трагедию на ровном месте.
— Пару конфет? — Марина ткнула пальцем в кучу фантиков на полу. — Олег, ты слепой? Здесь недельная норма сахара! У него аллергия, у него дерматит на локтях вылезает от каждой лишней шоколадки! Мы же только вчера мазали его кремом, он чесался полночи! А твоя мать сует ему это в карманы тайком, пока я в туалет выхожу?
— Она не тайком, она при мне дала, — буркнул Олег, проходя в квартиру и даже не подумав поднять мусор. — И про ведьму это была шутка. Игра такая. «Гензель и Гретель», слышала? Сказка. У тебя с чувством юмора совсем беда стала в декрете. Одичала ты дома, Марин. На людей кидаешься.
Из комнаты донесся грохот — Пашка, судя по звуку, прыгнул с дивана на пол. Следом раздался звон чего-то упавшего, но не разбившегося, и новый взрыв истерического смеха. Сахар ударил в кровь, превращая ребенка в неуправляемый снаряд.
Марина шагнула к мужу, преграждая ему путь на кухню. Её лицо пошло красными пятнами, но она держала себя в руках, не позволяя голосу сорваться на визг.
— Шутка? — переспросила она, глядя мужу прямо в глаза. — То есть, когда пятилетний ребенок смотрит на меня и говорит: «Бабушка добрая, она дает вкусное, а ты злая, ты только суп варишь» — это смешно? Твоя мать сознательно подрывает мои слова. Я говорю «нельзя», она тут же говорит «можно». Я говорю «обед», она сует ему пряник. И ты, её сын, стоишь рядом и жуешь сопли, вместо того чтобы сказать: «Мама, хватит».
— Я не жую сопли, я уважаю старших, — огрызнулся Олег, пытаясь обойти жену. — В отличие от некоторых. Мать жизнь прожила, двоих вырастила. Нас с братом, между прочим. И ничего, никто не умер от диатеза. А ты носишься со своим правильным питанием, как с писаной торбой. Брокколи, индейка на пару… Пацану детство нужно, а не санаторий строгого режима.
— Детство — это здоровый желудок и нормальная психика, — отрезала Марина. — А не когда бабушка покупает любовь внука дешевыми леденцами. Ты хоть понимаешь, что она делает? Она не его радует, она свое эго тешит. Ей плевать, что у него потом живот болеть будет. Ей главное, чтобы он сейчас ей улыбался и говорил, какая она хорошая, а мама плохая.
Она наклонилась и начала яростно собирать фантики с пола, сжимая их в кулаке так, что костяшки пальцев побелели.
— Ты преувеличиваешь, — бросил Олег, уже стоя у открытого холодильника. Он достал банку пива, щелкнул ключом и сделал жадный глоток. — Мать просто добрая. У неё такой метод. Мягкий. А ты — цербер. Тебе бы в армии сержантом служить. Расслабься ты уже. Пашка побесится и успокоится.
— Он не успокоится, Олег. Он сейчас перегуляет, а потом будет выть дурниной до вечера, потому что нервная система перегружена, — Марина выпрямилась и швырнула горсть фантиков в мусорное ведро, стоявшее у входа на кухню. — И знаешь что? Укладывать его сегодня будешь ты. И когда он будет орать, что у него болит живот, лечить его тоже будешь ты. А я посмотрю, как тебе понравится этот «мягкий метод».
— Ой, всё, не начинай, — отмахнулся муж, уходя в зал с пивом. — Вечно ты настроение портишь. Нормально же сидели.
Марина осталась в прихожей одна. Гул в ушах не проходил. Она слышала, как в комнате Олег включил телевизор, увеличивая громкость, чтобы заглушить вопли сына, который продолжал носиться кругами. «Нормально сидели» для Олега означало сидеть и молчать, пока его мать методично обесценивала каждое слово жены. Марина посмотрела на свое отражение в зеркале — уставшее, злое лицо, растрепанные волосы. «Злая ведьма», — пронеслось в голове.
Она сжала зубы. Сегодняшний день еще не закончился. И если Олег думал, что она проглотит эту ситуацию, как проглатывала десятки раз до этого, он глубоко ошибался. Чаша терпения не просто переполнилась — она треснула. Марина пошла на кухню греть тот самый «ненавистный» суп, чувствуя, как внутри закипает холодная, расчетливая ярость.
На кухне повисла атмосфера, которую можно было бы резать ножом, как густое, застывшее желе. Марина стояла у плиты, помешивая половником куриный бульон с домашней лапшой — тот самый, который Пашка еще неделю назад уплетал за обе щеки. Пар поднимался над кастрюлей, оседая влажными капельками на холодном оконном стекле, за которым сгущались серые сумерки. Но уютный запах домашней еды сейчас казался здесь чужеродным, неуместным, словно кто-то принес букет полевых цветов в прокуренную пивную.
Пашка сидел за столом, поджав под себя одну ногу, и с выражением мученического отвращения ковырял вилкой хлеб. Его активность, вызванная ударной дозой сахара, сменилась капризной, тягучей вялостью. Глаза то и дело бегали по сторонам, ища повод для скандала, а губы были капризно выпячены.
Олег устроился в углу на мягком диванчике, уткнувшись в телефон. Экран смартфона отбрасывал мертвенно-бледный отсвет на его лицо, делая его похожим на маску равнодушия. Он демонстративно отгородился от назревающей бури виртуальным миром, изредка прихлебывая пиво из запотевшей банки.
— Ешь, Паша. Бульон остынет, будет невкусно, — голос Марины звучал устало, но твердо. Она поставила перед сыном дымящуюся тарелку.
Ребенок скривился так, будто перед ним поставили миску с помоями. Он отодвинул тарелку тыльной стороной ладони, едва не расплескав золотистую жидкость на скатерть.
— Не буду я это, — заныл он, глядя на мать исподлобья тем тяжелым, недетским взглядом, который Марина замечала у него только после визитов к свекрови. — Оно воняет.
— Чем оно воняет? Курицей? — Марина старалась дышать ровно. — Ты любишь этот суп. Ешь, не выдумывай. У тебя в желудке сейчас только химия и сахар, нужно поесть нормальной еды.
— Бабушка сказала, что этот суп — для бедных, — вдруг отчетливо произнес Пашка, отшвырнув вилку. Звон металла о фарфор прозвучал как выстрел. — Она сказала, что ты жадная. Что ты деньги на нормальную еду жалеешь, поэтому мы одну воду хлебаем. А она мне котлету давала! Вкусную, жирную! А ты — жадина-говядина!
Марина застыла с полотенцем в руках. Слова пятилетнего сына ударили её больнее, чем пощечина. Это были не его мысли, не его словаря обороты. «Хлебаем воду», «жалеешь деньги» — это был голос Валентины Ивановны, транслируемый через рот её ребенка. Это была чистая, незамутненная инъекция яда, введенная в неокрепший детский мозг.
Она медленно повернула голову к мужу. Олег даже не поднял глаз. Он скроллил ленту, и на его губах играла легкая полуулыбка — видимо, кто-то прислал смешной мем.
— Олег, — тихо позвала Марина. — Ты слышал, что он сейчас сказал?
Муж дернул плечом, не отрываясь от экрана.
— А? Что? Марин, ну дай отдохнуть. Что ты к пацану прицепилась? Не хочет — пусть не ест. Проголодается — поест.
— Отложи телефон! — рявкнула она так, что Олег вздрогнул и чуть не выронил гаджет. — Твой сын только что назвал меня жадной и сказал, что я кормлю его помоями. Он цитирует твою мать! Ты понимаешь, что происходит? Она не просто кормит его конфетами, она настраивает его против меня! Она учит его презирать то, что я делаю!
Олег с неохотой заблокировал экран и посмотрел на жену с выражением скучающего раздражения.
— Опять ты за своё. Ну ляпнула мать глупость, ну повторил он. Он же маленький, он не понимает смысла. Что ты из мухи слона раздуваешь? Мама просто переживает, что он худенький, вот и говорит, что надо сытнее кормить. Это забота такая, по-стариковски.
— Забота? — Марина подошла к столу, упершись руками в столешницу напротив мужа. Её трясло. — Сказать ребенку, что мать — жадная скряга, это забота? Сказать, что я его голодом морю, пока вы там хихикаете, это забота? Олег, ты мужчина или кто? Почему ты позволил ей это говорить? Почему ты не заткнул её рот, когда она лила грязь на твою жену?
— Не смей так говорить о моей матери! — голос Олега стал жестким, в нем прорезались стальные нотки. — «Заткнуть рот» будешь своим подружкам. Мама вырастила нас в девяностые, она знает цену еде. А ты помешалась на своих диетах и ЗОЖ. Может, она и права. Пацан бледный как моль. Может, ему и правда мяса не хватает, а не твоей брокколи.
Марина отшатнулась, словно её ударили под дых. Пашка, почувствовав поддержку отца, довольно заулыбался и снова потянулся к карману джинсов, выуживая оттуда припрятанную конфету — ярко-красный леденец на палочке. Он демонстративно развернул шуршащую обертку, глядя матери прямо в глаза с вызовом победителя.
— Видишь? — прошептала Марина, указывая на сына. — Он даже не боится. Потому что папа разрешил. Потому что папа считает, что мама — дура, а бабушка — святая женщина, которая «знает жизнь». Ты сейчас собственными руками уничтожаешь всё, что я в него вкладываю. Дисциплину, уважение, здоровье.
— Я просто не хочу устраивать концлагерь дома, — огрызнулся Олег, снова потянувшись к пиву. — Пусть ест конфету. Отстань от него. Ты своей опекой его задушишь. Бабушка для него — праздник, а ты — вечный надзиратель с половником. Сама виновата, что он к ней тянется. Будь проще, и к тебе потянутся.
— Будь проще… — эхом повторила Марина. Внутри неё что-то оборвалось. Та тонкая нить надежды на то, что муж поймет, поддержит, встанет на её сторону, лопнула с сухим треском.
Она смотрела на этих двоих — мужчину, которого любила, и ребенка, которого рожала в муках, — и видела перед собой чужих людей. Единый фронт, выстроенный свекровью. Олег был не просто безвольным наблюдателем, он был соучастником. Ему было удобно быть «добрым папой» на фоне «злой мамы», удобно спихивать ответственность за воспитание и здоровье сына на жену, а потом критиковать её методы, попивая пиво.
Пашка громко, с чавканьем начал сосать леденец, победоносно болтая ногами под столом. Суп остывал, покрываясь неприятной жирной пленкой.
— Хорошо, — Марина выпрямилась. Голос её стал пугающе спокойным, лишенным эмоций. — Значит, праздник. Значит, я — надзиратель. Отлично. Пусть будет по-твоему, Олег. Но запомни этот момент. Когда у него заболит живот, или когда он начнет хамить тебе так же, как мне, не приходи ко мне за помощью. Ты сейчас выбрал сторону. И это не сторона твоей семьи.
Она взяла тарелку с супом и, не дрогнув, вылила содержимое в раковину. Густой бульон исчез в сливе, как исчезали остатки её терпения. Олег лишь хмыкнул, снова погружаясь в телефон, уверенный, что одержал очередную легкую победу в бытовом споре, не понимая, что только что собственноручно заложил динамит под фундамент собственного дома. А в коридоре уже раздался требовательный, настойчивый звонок в дверь — три коротких, два длинных. Фирменный сигнал Валентины Ивановны.
Звонок в дверь не умолкал. Это был не вежливый сигнал гостя, а требовательная трель инспектора, пришедшего с внезапной проверкой. Марина даже не дернулась в сторону прихожей. Она стояла у раковины, глядя, как остатки куриного бульона стекают в черную дыру слива, и чувствовала, как внутри неё цементируется холодная, тяжелая решимость.
Олег, напротив, оживился. Он с облегчением швырнул телефон на диван и поспешил к двери, словно утопающий к спасательному кругу. Сквозь тонкие стены панельного дома Марина слышала лязг замка и тут же — громкий, заполняющий все пространство голос свекрови.
— Ой, Олежек, ну что ж вы так долго? Я уж думала, звонок сломался! Или спите? В такое-то время! — Валентина Ивановна вплыла в квартиру, как ледокол, ломающий тонкий лед семейного уединения.
Она даже не сняла пальто — расстегнула его, явив миру цветастую кофту, и сразу же по-хозяйски прошла на кухню, шурша объемными пакетами. Запахло улицей, дешевыми духами и чем-то тяжелым, жареным, мясным.
— Шапку, говорю, забыла у вас, — заявила она вместо приветствия, даже не глядя на Марину. Взгляд её цепких глаз мгновенно нашел внука. — Ох ты, мой маленький! А чего такой грустный? Опять мама ругается?
Пашка, увидев бабушку, мгновенно преобразился. Капризная гримаса сменилась выражением торжества. Он спрыгнул со стула и подбежал к ней, обнимая за ноги.
— Бабушка! Мама суп вылила! — наябедничал он, тыча пальцем в раковину. — Она сказала, что я не буду есть вкусное!
Валентина Ивановна театрально всплеснула руками, едва не выронив пакеты. Она перевела взгляд на Марину, и в этом взгляде было столько наигранного ужаса, что любой драматический актер позавидовал бы.
— Вылила? Хлеб насущный? Марина, ты в своем уме? Люди в мире голодают, а мы продуктами разбрасываемся? — она покачала головой, цокая языком. — Ну ничего, Пашенька, ничего. Бабушка знала, бабушка чувствовала. Не зря сердце ныло.
Она с грохотом водрузила пакеты на обеденный стол, отодвинув в сторону хлебницу. Марина наблюдала за этим вторжением молча, скрестив руки на груди. Она видела, как из пакета появляется пластиковый контейнер, запотевший изнутри. Валентина Ивановна сорвала крышку, и кухню накрыл густой, плотный дух жареного лука и перекаленного масла.
— Вот, с пылу с жару! Беляшики! — провозгласила свекровь, доставая жирный, сочащийся маслом пирожок. — У метро купила, там точка проверенная, тетя Люба жарит, пальчики оближешь. Настоящие, мясные, не то что ваша эта трава пареная.
— Нет, — голос Марины прозвучал тихо, но отчетливо. Она сделала шаг к столу. — Валентина Ивановна, уберите это. У него поджелудочная слабая, вы же знаете. Мы только что говорили об этом с Олегом. Никакого жирного, никакого жареного.
Свекровь замерла с беляшом в руке, но не отступила. Она посмотрела на сына, который стоял в дверном проеме, переминаясь с ноги на ногу и жадно втягивая носом мясной аромат.
— Олег, ты слышишь? — обратилась она к нему, игнорируя невестку. — Ребенок бледный, одни глаза остались, кожа да кости! Мужику мясо нужно, энергия! А она его голодом морит, диетами своими изводит. Ты отец или кто? Скажи свое слово!
Олег почесал затылок, избегая встречаться взглядом с женой.
— Марин, ну правда… — протянул он просительно. — Ну один беляш, что будет-то? Пахнет же вкусно. Мама старалась, везла, горячие еще. Не будь ты такой принципиальной.
— Это не принципы, Олег, это здоровье твоего сына! — Марина повысила голос, чувствуя, как её загоняют в угол. — Ты видел его анализы? Ты знаешь, что ему нельзя это есть, тем более после килограмма конфет! Вы что, сговорились его в больницу уложить?
— Не каркай! — рявкнула Валентина Ивановна, мгновенно теряя маску добродушной бабушки. — Типун тебе на язык! Здоровань он у нас, богатырь! Это ты его больным делаешь, чтобы над ним трястись и нас к нему не подпускать. Синдром этот… как его… Мюнхгаузена! Вот! Сама придумываешь болячки, сама лечишь!
Она сунула жирный пирожок прямо в руки Пашке. Ребенок схватил его обеими руками, масло тут же потекло по пальцам, капая на джинсы. Он впился зубами в тесто, глядя на мать с вызовом, жуя быстро и жадно, словно боялся, что еду отнимут.
Марина дернулась было, чтобы забрать вредную еду, но свекровь встала между ней и внуком, закрывая его своим грузным телом, как амбразуру.
— Не трожь! — прошипела она, и её лицо оказалось совсем близко к лицу Марины. — Дай ребенку поесть спокойно! Ишь, раскудахталась! В своем доме будешь командовать, а тут мой сын хозяин!
— Это и мой дом тоже, — Марина сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. — И это мой ребенок. А вы сейчас совершаете преступление против его здоровья.
— Ой, какие громкие слова! Преступление! — Валентина Ивановна хохотнула, но глаза её оставались ледяными. — Преступление — это мужика голодным держать. Вон, Олег на еду смотрит, слюной давится. Сама не ешь и другим не даешь. Змея подколодная, правильно мне про тебя говорили.
Олег, воспользовавшись тем, что внимание женщин переключилось друг на друга, тихонько подошел к столу и тоже взял беляш.
— Марин, ну хватит уже, а? — проговорил он с набитым ртом, жуя. — Вкусно же. Мам, спасибо. Ты не обращай внимания, она просто устала. ПМС, наверное, или что там у них бывает.
Эта фраза стала последней каплей. Марина посмотрела на мужа, жующего дешевый привокзальный беляш, по подбородку которого текла капля жира, и поняла, что видит перед собой абсолютно чужого человека. Бесхребетное, трусливое существо, готовое продать здоровье собственного ребенка и уважение к жене за минуту гастрономического удовольствия и одобрение мамочки.
Он не просто не защитил её. Он присоединился к унижению. Он публично, при ребенке и матери, списал её обоснованные требования на «женские истерики», дав карт-бланш на любой беспредел.
— Кушай, Пашенька, кушай, детка, — ворковала Валентина Ивановна, гладя внука по голове и победоносно косясь на невестку. — Бабушка добрая, бабушка не даст тебя в обиду. Сейчас еще лимонадику налью, я бутылочку прихватила, сладенького, газированного. Чтоб переваривалось лучше.
Марина отступила к окну. Она больше не пыталась ничего отнять или доказать. Внутри неё наступила та страшная, абсолютная ясность, которая бывает перед нажатием красной кнопки. Она смотрела, как её сын, перемазанный маслом и сахаром, запивает жирное тесто сладкой газировкой, как её муж угодливо кивает матери, доедая второй беляш, и как свекровь сияет самодовольством, утвердив свою власть на этой кухне.
Это был уже не семейный ужин и не спор о воспитании. Это была показательная казнь её авторитета. И Марина знала, что через полчаса, когда этот адский коктейль в желудке ребенка начнет действовать, расплата будет жестокой. Но теперь она не собиралась быть спасателем. Она собиралась быть зрителем в первом ряду на этом представлении абсурда.
Расплата пришла не через полчаса, как предполагала Марина, а гораздо раньше. Минут через пятнадцать, когда веселье за столом достигло апогея, а Валентина Ивановна уже перешла к пересказу сплетен о соседях, Пашка вдруг замолчал. Его лицо, только что лоснившееся от жира и довольства, внезапно посерело, приобретая оттенок старой газетной бумаги. Он схватился руками за живот, согнулся пополам и издал странный, булькающий звук, похожий на сдавленный стон.
— Что такое, зайчик? — Валентина Ивановна осеклась на полуслове, застыв с чашкой чая в руке. — Животик пучит? Это газики, сейчас пройдет, бабушка погладит…
Она потянулась к внуку, но не успела. Пашку скрутило спазмом, и содержимое его желудка — адская смесь из шоколада, химического лимонада, жирного теста и дешевого мяса — фонтаном выплеснулось наружу. Прямо на скатерть, на бабушкину цветастую кофту, на пол. Резкий, кислый запах переваренной еды мгновенно смешался с душным ароматом жареного лука, создавая невыносимое зловоние.
Ребенок заплакал — громко, испуганно, захлебываясь слезами и рвотными массами. Его трясло.
Олег, сидевший рядом, с брезгливостью отскочил к окну, едва не опрокинув стул. На его лице читалась паника пополам с отвращением. Он смотрел на сына так, словно тот превратился в чудовище.
— Твою мать! — выдохнул он. — Марина! Сделай что-нибудь! Тащи тряпку, ведро! Быстрее!
Марина стояла в дверном проеме, прислонившись плечом к косяку. Она не шелохнулась. Ни один мускул на её лице не дрогнул. Она смотрела на хаос, воцарившийся на её кухне, с ледяным спокойствием патологоанатома.
— Нет, — произнесла она тихо, но в наступившей после крика мужа тишине это слово прозвучало как удар молотка.
— Что «нет»? — взвизгнула Валентина Ивановна, пытаясь салфетками стереть рвоту со своей кофты, размазывая грязь еще больше. — Ты видишь, ребенку плохо?! Ты стоишь как истукан! Это ты виновата! Ты его довела! Это на нервной почве! Ты его запугала своим супом, у бедного мальчика желудок от стресса сжался!
— От стресса? — Марина усмехнулась, и эта усмешка была страшнее любого крика. — Вы только что накормили ребенка с гастритом и аллергией привокзальным жиром, залили это сахаром, а теперь говорите про стресс? Вы отравили его. Вы оба.
Пашку вырвало снова, на этот раз на пол. Он плакал, размазывая слезы по грязному лицу, и тянул руки к отцу. Но Олег не подошел. Он стоял у окна, бледный, растерянный, неспособный справиться с физиологической реальностью отцовства.
— Марин, ну хватит воспитывать! — заорал он, срываясь на фальцет. — Ему плохо! Убери это всё! Дай ему лекарство! Ты же знаешь, что давать!
— Я знаю, — кивнула она. — Я всё знаю. Я знаю, как лечить, чем кормить, как успокоить. Я делала это пять лет. Но сегодня вы решили, что я ничего не знаю. Что я — злобная мегера, а вы — добрые феи. Вот и будьте добрыми. Убирайте. Мойте. Лечите.
Она развернулась и медленно пошла в сторону спальни.
— Ты куда?! — Олег бросился за ней, хватая за локоть в коридоре. Его пальцы больно впились в её кожу. Глаза были бешеные. — Ты совсем сдурела? Там твой сын блюет! Ты его бросишь?
Марина стряхнула его руку резким, коротким движением. Она посмотрела на мужа с таким глубоким презрением, что он невольно отшатнулся.
— Я его не бросаю. Я оставляю его с любящим отцом и заботливой бабушкой. Вы же хотели власти? Вы хотели быть главными? Наслаждайтесь. Это — результат вашего воспитания. Твоя мать хотела накормить внука? Она накормила. Теперь пусть убирает последствия своей «доброты». А ты, глава семьи, поможешь ей.
— Ты тварь, — прошипел Олег. — Ты просто мстительная, бессердечная тварь. Тебе плевать на ребенка, тебе лишь бы свою правоту доказать.
— Мне не плевать, Олег. Именно поэтому я сейчас не вмешиваюсь. Если я сейчас всё уберу, отмою и дам таблетку, завтра вы снова купите ему эту дрянь. Вы должны сами вычерпать это дерьмо. Буквально. Вдохнуть этот запах, вытереть эту грязь. Может быть, тогда до твоего атрофированного мозга дойдет, что я пыталась до вас донести.
С кухни донесся новый вой свекрови:
— Олежек! Неси воду! Ему одежду надо менять! Ох, сердце моё, сердце прихватило! Убила мать внука, довела до ручки! Скорую вызывай!
Марина шагнула в спальню.
— Слышишь? Мама зовет. Иди. И не вздумай стучать в эту дверь. Сегодня я сплю здесь одна. А вы там разбирайтесь. И если ты, Олег, завтра утром не найдешь в себе яйца, чтобы выставить свою мать за порог и извиниться передо мной на коленях, то можешь собирать вещи вместе с ней.
— Ты мне условия ставишь? — Олег задохнулся от возмущения, но в его глазах уже плескался страх. Он понимал, что она не блефует.
— Я ставлю точку, — отрезала Марина. — Я больше не буду удобной прислугой, которую можно пинать при гостях. Я не буду терпеть, как вы ломаете психику и здоровье моему сыну ради своих комплексов. Всё. Концерт окончен.
Она захлопнула дверь перед его носом и повернула защелку замка. Щелчок прозвучал в квартире как выстрел в голову их прошлой жизни.
За дверью продолжался ад. Пашка плакал, Валентина Ивановна причитала, проклиная невестку до седьмого колена, Олег бегал по квартире в поисках тряпки, матерясь сквозь зубы. Марина прислонилась спиной к двери и сползла на пол. Она закрыла уши руками, но не заплакала. Слез не было. Была только выжженная пустыня внутри и четкое понимание: как раньше уже не будет. Семья, которую она пыталась склеить терпением и супами, только что захлебнулась в собственной рвоте на кухонном полу. И она не собиралась её реанимировать…
