— Я обошел весь район дважды, Аня. Ноги гудят, будто я марафон бежал по пересеченной местности, — Кирилл тяжело опустился на кухонный стул и принялся демонстративно массировать икры, морщась от наигранной боли. — Я звал его до хрипоты. Спрашивал у дворников, у мамаш с колясками. Никто не видел. Он как сквозь землю провалился.
Аня стояла в прихожей, так и не сняв пальто. Чемодан на колесиках сиротливо притулился у вешалки, ручка все еще была выдвинута. В квартире пахло не домом, не уютом, а какой-то затхлостью и остывшим ужином. Но главное — не было цокота когтей. Этого привычного, радостного ритма, который встречал её каждый раз, стоило ключу повернуться в замке.
— Он не мог просто исчезнуть, Кирилл, — глухо сказала она, проходя на кухню. Она не плакала. Усталость после перелета и шок от новости сковали эмоции ледяным панцирем. — Байрон знает район. Мы гуляем здесь три года. Даже если он сорвался, он бы вернулся к подъезду. Он всегда ждет у подъезда.
Кирилл шумно отхлебнул чай из своей любимой кружки с надписью «Boss». Его лицо выражало скорбную озабоченность, но глаза оставались сухими и какими-то бегающими. Он то и дело поглядывал на экран своего смартфона, словно ждал важного сообщения, которое было интереснее, чем пропажа члена семьи.
— Ты переоцениваешь его интеллект, — с ноткой раздражения ответил он, откусывая бутерброд с ветчиной. — Это животное, Ань. Увидел кошку, или, может, течная сука пробегала. Инстинкты. Рванул так, что карабин не выдержал. Я же говорю — секунда дела. Я только за телефоном в карман полез, голову поднимаю — а его нет.
Аня подошла к окну. Во дворе сгущались серые сумерки. Где-то там, в холоде и грязи, сейчас бродил её золотистый ретривер. Домашний, диванный пес, который пугался громких хлопков и любил спать, уткнувшись носом в её тапочки.
— Покажи карабин, — потребовала она, не оборачиваясь.
— Что? — Кирилл поперхнулся чаем.
— Ты сказал, карабин не выдержал. Покажи поводок. Я хочу видеть сломанный карабин.
Кирилл поставил кружку на стол. Слишком громко. Фаянс стукнул о столешницу, выдав его нервозность.
— Я выкинул его, Аня. Зачем мне рваный поводок? Я был на нервах, расстроился, швырнул его в урну у парка. Ты сейчас серьезно будешь устраивать допрос? Я, между прочим, тоже переживаю. Но я, в отличие от тебя, пытаюсь мыслить рационально. Собаки убегают. Такое случается. Смирись.
— Я не буду мириться, — она резко развернулась. — Я иду печатать объявления. Мне нужны скотч и ножницы. И фотография, та, где он в красном ошейнике.
— Ты никуда не пойдешь, — Кирилл встал, преграждая ей путь. — Ты только с самолета. Ты бледная, как смерть. Сядь, поешь, поспи. Завтра утром, на свежую голову…
В этот момент в дверь позвонили. Звонок был коротким, неуверенным, но в пустой квартире прозвучал как выстрел.
Кирилл дернулся, его лицо на мгновение исказила гримаса недовольства.
— Кого там черт несет? Если это снова эти свидетели Иеговы или проверка счетчиков, я их спущу с лестницы.
Он шагнул в коридор, но Аня оказалась быстрее. Она распахнула дверь, надеясь, что это кто-то нашел Байрона. Что сейчас на пороге будет стоять чудо.
На пороге стояла Нина Сергеевна, соседка с третьего этажа. Женщина с вечно поджатыми губами, которая обычно здоровалась сквозь зубы и жаловалась на шум лифта. Сегодня она выглядела странно. Она не смотрела Ане в глаза, теребя в руках пухлый смартфон в дешевом розовом чехле.
— Анна, здравствуйте, — тихо произнесла соседка. — Вы приехали? Я видела такси в окно.
— Здравствуйте, Нина Сергеевна. Если вы насчет уборки в подъезде, то давайте не сейчас, у меня…
— Я знаю, — перебила соседка. Она бросила быстрый, неприязненный взгляд за спину Ани, туда, где в дверном проеме кухни маячил Кирилл. — Я слышала, как ваш муж вчера во дворе кому-то рассказывал, что пес сбежал. Громко так рассказывал, по телефону.
— Да, сбежал, — подал голос Кирилл, выходя в прихожую. Он засунул руки в карманы домашних штанов и принял позу хозяина положения. — Мы ищем. Спасибо за участие.
Нина Сергеевна словно не услышала его. Она наконец подняла глаза на Аню.
— Я старая женщина, Анечка, и сплю плохо. А еще у меня внук поставил камеру над подъездом, чтобы машину мою старенькую не поцарапали. Я сегодня просматривала записи. Думала, может, увижу, куда ваш песик побежал.
Руки Ани сами собой сжались в кулаки.
— И что? Вы видели, в какую сторону он…
— Посмотрите сами, — соседка протянула телефон.
Экран был маленьким, но разрешение камеры оказалось на удивление высоким. Аня увидела свой подъезд. Дата в углу экрана — вчерашнее утро. Время — 05:40. Пустой, серый двор.
Из подъезда вышел Кирилл. Он был не в спортивном костюме для пробежки, а в джинсах и куртке. На поводке он вел Байрона. Пес весело вилял хвостом, тыкался носом в ногу хозяина, явно ожидая прогулки.
Но Кирилл не пошел к парку. Он резко, без предупреждения, дернул поводок в сторону своей машины, припаркованной у бордюра. Байрон не понял маневра. Он уперся лапами в асфальт, пытаясь остановиться, может быть, чтобы обнюхать куст.
И тут Аня увидела то, от чего у неё перехватило дыхание.
На видео Кирилл развернулся и со всей силы пнул собаку в бок. Пес сжался, припал к земле. Кирилл схватил его за шкирку и поводок одновременно и буквально волоком потащил к багажнику универсала. Байрон упирался, скреб когтями асфальт, пытаясь вырваться, его хвост был поджат от ужаса. Это не было похоже на побег. Это была борьба.
Кирилл открыл багажник, поднял тридцатикилограммового пса и с силой швырнул его внутрь, словно мешок с мусором. Байрон попытался выскочить, но тяжелая крышка багажника с грохотом захлопнулась прямо перед его носом.
На записи Кирилл огляделся по сторонам — воровато, быстро, проверяя окна. Потом сел за руль, и машина сорвалась с места, исчезая за поворотом.
Видео закончилось. Экран погас.
— Я подумала, вы должны знать, — прошептала Нина Сергеевна, забирая телефон. — Не убегал он никуда.
Аня стояла неподвижно. В ушах шумело так сильно, что казалось, сейчас лопнут перепонки. Картинка того, как нога её мужа врезается в мягкий бок доверчивого пса, стояла перед глазами, выжигая реальность.
Она медленно повернула голову. Кирилл стоял в проеме кухни. Он больше не жевал бутерброд. Его лицо посерело, а маска заботливого супруга сползла, обнажая что-то жалкое и одновременно злобное.
— Ну спасибо, соседушка, — процедил он сквозь зубы. — Удружила. Шпионите за людьми?
Аня не ответила. Она молча закрыла дверь перед носом соседки, отрезая их квартиру от внешнего мира. Теперь они остались вдвоем. Она, он и правда, которая воняла хуже, чем гнилое мясо.
— Куда ты его дел? — спросила Аня. Голос её звучал пугающе ровно, плоско, словно кто-то выкрутил настройки громкости и тембра на минимум. В этом голосе не было истерики, которую Кирилл, вероятно, ожидал и к которой уже подготовил стандартный набор успокоительных фраз.
Кирилл застыл на полпути к кухне. Он медленно обернулся. На его лице происходила сложная работа: мышцы дергались, пытаясь вернуть маску обиженной невинности, но глаза уже горели холодным, колючим огнем раздражения. Играть роль убитого горем хозяина больше не было смысла. Видеозапись, показанная соседкой, уничтожила сценарий, который он репетировал два дня.
— Я отвез его туда, где ему самое место, — ответил он. Тон его изменился мгновенно. Исчезли заискивающие нотки, исчезла фальшивая забота. Теперь перед Аней стоял человек, который наконец-то получил возможность высказать то, что копил годами. — В городской приют. В тот, что за промзоной, на окраине.
Аня почувствовала, как пол под ногами слегка качнулся. Приют за промзоной. Она знала это место. Это был даже не приют, а скорее пункт временного содержания, «усыпалка» с бетонными полами и запахом хлорки, где собаки жили в тесных клетках, ожидая своей очереди на эвтаназию.
— Ты отвез домашнюю собаку в концлагерь? — она сделала шаг к нему. — Байрону семь лет. Он спит на подушке. Он не выживет там и суток.
— Выживет, если не совсем тупой, — фыркнул Кирилл, скрестив руки на груди. Он явно чувствовал облегчение. Тайна раскрылась, и теперь можно было не притворяться. — А если нет — значит, такова се ля ви. Хватит на меня так смотреть, Аня. Я сделал это ради нас. Ради нашего дома. Ты хоть представляешь, как я устал?
Он начал ходить по прихожей, размахивая руками, заводясь с каждым словом все сильнее. Это была исповедь эгоиста, прорвавшая плотину молчания.
— Три года! Три года я живу в псарне! — выплюнул он. — Ты уезжаешь в свои командировки, а я остаюсь с этим… чудовищем. Ты знаешь, сколько стоит химчистка моего пальто? Ты видела, во что превратился задний ряд сидений в моей машине после последней поездки к ветеринару? Шерсть, Аня! Она везде! В еде, на одежде, в постели! Я просыпаюсь и выплевываю собачьи волосы!
Он подошел к зеркальному шкафу-купе и ткнул пальцем в свое отражение, словно призывая его в свидетели.
— Я хочу приходить домой и чувствовать запах дорогого парфюма и ужина, а не мокрой псины! Я хочу ходить по полу босиком и не наступать в лужи, которые он оставляет после того, как попьет! Это животное, Аня. Просто тупое животное, которое только жрет, срет и требует внимания.
Аня слушала его и не узнавала. Этот мужчина в стильной домашней одежде, с аккуратной стрижкой, человек, за которого она вышла замуж, сейчас казался ей инопланетянином. Он говорил о живом существе, которое встречало его с работы, виляя хвостом, как о сломанном пылесосе или грязном коврике.
— Он любил тебя, — тихо сказала Аня. — Он всегда клал голову тебе на колени, когда ты смотрел телевизор.
— Он пачкал мне джинсы слюной! — взвизгнул Кирилл. — Это не любовь, это инстинкт паразита! И вообще, давай начистоту. Ты любила эту собаку больше, чем меня. Ты с ним сюсюкалась, ты ему покупала корма дороже, чем мне стейки. Я устал быть третьим лишним в собственной квартире. Я хочу комфорта. Я хочу стерильности. Я хочу жить с женщиной, а не с кинологом.
Он остановился напротив неё, тяжело дыша. Его лицо покраснело, на лбу выступила испарина. Он чувствовал себя правым. В его системе координат он совершил подвиг — избавил семью от источника грязи и проблем. Он искренне верил, что Аня сейчас должна понять его, поплакать пару дней и оценить, насколько чище и спокойнее стала их жизнь.
— Я решил проблему радикально, — продолжил он уже спокойнее, поправляя воротник футболки. — Да, жестко. Но ты бы никогда не согласилась отдать его сама. Ты бы тянула, ныла, жалела. Пришлось взять ответственность на себя. Мужчина должен принимать трудные решения. Пройдет неделя, мы купим новый диван, вызовем клининг, и ты сама скажешь мне спасибо. Мы наконец-то заживем как нормальные люди. Без шерсти, без запаха, без этого вечного цоканья когтей по ламинату в шесть утра.
Аня смотрела на него, и ей становилось физически холодно. Она вдруг поняла, что все эти три года жила с человеком, который не просто терпел её собаку. Он её ненавидел. Тихо, методично, накапливая злобу с каждым клочком шерсти на пиджаке. И эта ненависть была направлена не только на пса, но и на неё саму, на ту часть её души, которая была способна любить бескорыстно.
Она вспомнила, как Кирилл иногда «случайно» наступал Байрону на лапу и потом долго извинялся, говоря, что не заметил. Теперь она знала: он замечал. Он делал это специально.
— Ты не мужчина, — произнесла она. Слова упали в тишину коридора тяжело, как камни. — Ты просто функция. Набор привычек и претензий в дорогой упаковке.
Кирилл презрительно скривил губы.
— Ой, давай без этого пафоса. «Ты не мужчина»… Я тот, кто платит за эту квартиру, между прочим. Тот, кто возит тебя на курорты. Я обеспечиваю твой комфорт, который эта тварь разрушала. Так что скажи спасибо, что я просто отвез его, а не усыпил сам. Хотя, честно говоря, желание было.
Он развернулся и пошел на кухню, бросив через плечо:
— Чай остыл. Я сделаю новый. А ты иди в душ, смой с себя дорогу. И успокойся. Собаки нет. Тема закрыта.
Аня осталась стоять в прихожей. Взгляд её упал на угол, где обычно лежал коврик Байрона. Коврика не было. Кирилл уже успел его выбросить. Пустое, чистое место. Стерильное, как он и хотел.
Она медленно перевела взгляд на тумбочку, где лежали ключи от машины. Кирилл был уверен, что победил. Он был уверен, что она сейчас поплачет в ванной, а потом выйдет к ужину, и они продолжат жить «нормально». Ведь нельзя же разрушить брак из-за какой-то собаки.
Аня протянула руку и взяла ключи. Холодный металл приятно остудил ладонь.
— Закрыта, говоришь? — прошептала она в пустоту. — Нет, Кирилл. Всё только начинается.
Аня не стала ничего говорить. Она просто развернулась и вышла из квартиры. Дверь закрылась с мягким щелчком, который для Кирилла прозвучал как звук капитуляции. Он довольно хмыкнул, услышав, как лифт поехал вниз. «Пошла проветриться. Истеричка. Ничего, вернется — будет как шелковая», — подумал он, включая кофемашину.
Он наслаждался следующие три часа. Квартира была идеальной. Никакого постороннего шума, только гудение дорогой техники и звук новостей из телевизора. Он даже пропылесосил диван, с мстительным удовольствием отмечая, что контейнер пылесоса остался почти пустым. Наконец-то его дом принадлежал только ему. Кирилл заказал пиццу, открыл банку пива и растянулся в кресле, чувствуя себя победителем в долгой, изматывающей войне за личное пространство.
Звук открывающегося замка вырвал его из сладкой полудремы. Он глянул на часы — почти одиннадцать ночи.
— Ну наконец-то, — проворчал он, не вставая с кресла. — Я уж думал, ты решила заночевать на лавочке. Пицца на столе, если что, только она остыла.
В ответ он услышал не привычный стук каблуков Ани, а странный, шаркающий звук и тяжелое, хриплое дыхание. А потом — тот самый ненавистный цокот. Цок-цок-цок. Только теперь он был медленным, неровным, словно у собаки не было сил переставлять лапы.
Кирилл подскочил в кресле, расплескав пиво на футболку.
В дверях гостиной стояла Аня. Её пальто было расстегнуто, на светлых брюках виднелись грязные разводы, волосы спутались. А рядом с ней, привалившись к её ноге, стоял Байрон.
Пес выглядел ужасно. Его некогда роскошная золотистая шерсть свалялась колтунами и была покрыта какой-то серой пылью. От него несло затхлостью, мочой и дешевой дезинфекцией — тем самым тошнотворным запахом казенного дома, который невозможно ни с чем перепутать. Байрон дрожал мелкой дрожью, его глаза, обычно веселые и темные, сейчас смотрели испуганно и тускло. Он поджимал заднюю лапу.
— Ты… — Кирилл задохнулся от возмущения. — Ты что сделала?!
Он вскочил, отшвырнув пустую коробку из-под пиццы. Его лицо пошло красными пятнами. Весь его уютный, стерильный мирок, который он строил последние три дня, рухнул в одно мгновение.
— Ты притащила эту помойную псину обратно?! — заорал он, тыча пальцем в сторону собаки. — Ты совсем сдурела? Я же сказал — его здесь не будет!
Байрон, услышав крик, инстинктивно вжался в ногу хозяйки и тихо заскулил. Этот звук подействовал на Кирилла как красная тряпка на быка.
— Убери его! — визжал он, срываясь на фальцет. — Посмотри на него! Он грязный, он воняет! Ты сейчас всю квартиру заразишь! Аня, я не шучу! Или эта тварь сейчас же выметается отсюда, или…
Аня даже не посмотрела на мужа. Она действовала как робот, у которого отключили модуль эмоций, оставив только программу выполнения задачи. Она опустилась на колени перед собакой, не обращая внимания на чистоту пола, и ласково погладила пса по грязной голове.
— Тише, маленький, тише… Мы дома. Всё закончилось, — прошептала она. — Пойдем, я дам тебе водички.
Она встала и повела хромающего пса на кухню, проходя мимо беснующегося Кирилла, как мимо пустого места.
Кирилл побежал за ними, продолжая орать ей в спину:
— Ты меня игнорируешь? Ты меня не слышишь? Я поставил условие! Это мой дом! Я не буду жить в хлеву! Выбирай, Аня! Прямо сейчас! Или я, или этот блоховоз! Если он останется, меня здесь не будет!
Аня зашла на кухню. Она достала из шкафа глубокую миску для салата — собачьи миски Кирилл тоже выбросил — и налила в неё воды из фильтра. Байрон с жадностью припал к воде, громко лакая и разбрызгивая капли на кафель.
Кирилл замер в дверях кухни, брезгливо морщась.
— Ты слышала меня?! — рявкнул он. — Я ухожу! Ты этого хочешь? Развода хочешь из-за собаки?
Аня выпрямилась. Она впервые за вечер посмотрела ему прямо в глаза. В её взгляде не было ни злости, ни обиды. Там была ледяная пустота. Словно она смотрела на незнакомца, который случайно зашел к ней на кухню.
— Я тебя услышала, — спокойно сказала она.
Она прошла мимо него в коридор. Кирилл растерянно моргнул. Он ожидал слез, мольбы, криков «не уходи», попыток найти компромисс. Но Аня просто прошла в кладовую.
Через секунду она вернулась с рулоном больших черных мешков для строительного мусора.
— Что ты делаешь? — спросил Кирилл, чувствуя, как холодок пробежал по спине. Уверенность в собственной правоте начала давать трещину.
Аня молча зашла в спальню. Резким движением она распахнула створки шкафа-купе. С той стороны, где висели вещи Кирилла.
— Эй! — он бросился за ней. — Ты что творишь?!
Аня сорвала один пакет, расправила его и начала методично сгребать с полок его идеально сложенные футболки, джемперы и джинсы. Она не складывала их аккуратно. Она просто заталкивала их внутрь, комкая дорогую ткань.
— Аня, стой! Это кашемир! Ты помнешь! — Кирилл попытался перехватить её руку, но она оттолкнула его. Не сильно, но с такой брезгливостью, словно прикоснулась к чему-то липкому.
— Ты сказал: «Или я, или собака», — произнесла она ровным тоном, продолжая сбрасывать его вещи в мешок. — Я сделала выбор. Собака остается. А ты — уходишь.
— Ты блефуешь, — прошептал Кирилл, бледнея. — Ты не выгонишь мужа из дома ради пса. Это бред. Это истерика. Прекрати сейчас же!
В ответ Аня сгребла с вешалок его костюмы вместе с плечиками и с силой запихнула их во второй мешок, треща пластиком.
— Я не блефую, Кирилл. Я просто очищаю свою жизнь от грязи. От настоящей грязи.
Она работала быстро и страшно. В мешки летели носки, галстуки, ремни, зарядки для телефона. Кирилл стоял и смотрел на это, не в силах пошевелиться. Он вдруг осознал, что все эти три года, пока он считал себя хозяином положения, настоящая сила была не у него.
Аня завязала горловину последнего мешка тугим узлом.
— Это всё? — спросила она, оглядывая пустые полки. — Или в ванной еще твои крема остались?
— Ты пожалеешь, — просипел Кирилл. — Ты приползешь ко мне. Ты одна не справишься. Кому ты нужна, разведенка с больной псиной?
Аня подняла тяжелые мешки, по одному в каждую руку, и пошла к выходу. Байрон, услышав шум, выглянул из кухни, и, увидев хозяйку с грузом, попытался вильнуть хвостом, но тут же сел, слишком уставший для радости.
— Открой дверь, — приказала Аня.
И Кирилл, словно под гипнозом, повиновался. Он открыл входную дверь, всё ещё надеясь, что это какой-то дурной сон, пранк, воспитательный момент. Что сейчас она бросит мешки и рассмеется, или заплачет.
Но Аня просто выставила черные пластиковые тюки на лестничную площадку, прямо на грязный бетон у лифта.
— Выходи, — сказала она.
— Аня… — начал было он, пытаясь вернуть самообладание.
— Вон, — тихо, но так, что у него зазвенело в ушах, произнесла она.
Кирилл шагнул за порог. Он был в домашних тапках и трениках. В кармане не было ни ключей, ни кошелька. Только телефон в руке.
Аня стояла в дверном проеме, держась за ручку. Сейчас должен был прозвучать финальный аккорд.
Кирилл стоял на лестничной площадке, глупо моргая. Свет люминесцентной лампы над лифтом болезненно мигал, отбрасывая дерганые тени на грязно-зеленые стены подъезда. Он посмотрел на свои ноги в мягких домашних тапочках, потом на черные мусорные мешки, сваленные у его ног, как трупы. Ситуация казалась настолько абсурдной, что его мозг отказывался воспринимать её как реальность. Это был сюр, дурной сон, сцена из дешевого сериала, но никак не его жизнь.
— Ты сейчас серьезно? — он попытался усмехнуться, но улыбка вышла кривой и жалкой. — Аня, это уже не смешно. Заканчивай этот цирк. Загони блоховоза в комнату, я зайду, и мы поговорим как взрослые люди. Мне завтра на работу, мне нужно погладить рубашку.
Аня стояла на пороге — непреодолимая преграда между ним и его комфортным миром. Она не сдвинулась ни на миллиметр. В глубине квартиры, за её спиной, слышалось тяжелое дыхание пса и жадные глотки воды. Этот звук, казалось, заполнял собой всё пространство, вытесняя Кирилла.
— Твои рубашки в пакете, — сказала Аня. Она говорила тихо, но в гулкой тишине подъезда каждое слово падало, как гильотина. — Утюг купишь сам. Или найдешь ту, которая будет гладить их тебе без лишней шерсти.
Кирилл почувствовал, как по спине пробежал липкий холод. До него начало доходить. Она не играла. В её глазах не было ни намека на сомнение. Там была та самая пустота, с которой смотрят на перегоревшую лампочку перед тем, как выбросить её в ведро.
— Ты выгоняешь меня? — его голос сорвался на визг. — Меня?! Из моей квартиры?! Да ты хоть понимаешь, кто я и кто ты? Ты без меня загнешься через месяц со своей псиной! Кто будет оплачивать счета? Кто будет чинить твою развалюху? Ты, неблагодарная дрянь!
Он сделал шаг вперед, намереваясь оттолкнуть её и ворваться внутрь силой. В нем вскипела ярость уязвленного самца, чью территорию пометили и отняли.
Аня не шелохнулась. Она лишь слегка приподняла подбородок, и в её взгляде появилось столько презрения, что Кирилл невольно замер. Это был взгляд не жертвы, а палача.
— Не смей переступать порог, — произнесла она ледяным тоном. — Я сменила личинку замка еще час назад, пока ты праздновал свою «победу» и пил пиво. Ключи, которые у тебя в кармане куртки в шкафу — бесполезный металлолом. Как и ты сам.
Кирилл открыл рот, хватая воздух. Она всё спланировала. Пока он наслаждался тишиной, она готовила его казнь.
— За что? — выдохнул он, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — За собаку? Ты рушишь семью из-за старого, вонючего пса? Ты больная! Тебе лечиться надо! Это просто животное!
Аня взялась за ручку двери. Настал момент поставить точку. Она смотрела на него, запоминая этот момент: мужчину в дорогих трениках и нелепых тапочках, стоящего среди мусора в холодном подъезде. Человека, который считал себя центром вселенной, а оказался лишь временной декорацией.
— Ты так ничего и не понял, Кирилл, — медленно проговорила она, чеканя каждое слово, чтобы оно навсегда отпечаталось в его памяти. — Дело не в шерсти. И не в запахе. Дело в том, кто ты есть внутри.
Она набрала воздуха в грудь и выпалила то, что жгло ей горло с того самого момента, как она увидела запись с камеры:
— Ты отвез моего пса в приют, пока я была в командировке, и соврал мне, что он убежал на прогулке! Ты говоришь, что от него слишком много шерсти и он портит твой комфорт? Так вот, запомни: собака была членом семьи, а ты оказался просто случайным прохожим! Вон из моей жизни!
С этими словами она с силой захлопнула дверь.
Грохот металла о металл эхом разнесся по всем этажам. Следом раздался сухой, окончательный щелчок замка. Один оборот. Второй. Третий.
Кирилл остался стоять перед глухой стальной преградой. Он тупо смотрел на глазок двери, в котором не было света.
— Аня! — заорал он, ударив кулаком по металлу. — Открой! Немедленно открой! Ты не имеешь права! Там мои документы! Там мой ноутбук! Аня!!!
Тишина. Ни звука из квартиры.
Он пнул один из пакетов. Пластик порвался, и на грязный бетонный пол вывалился рукав его любимого пиджака, тут же собрав на себя пыль и окурки. Кирилл посмотрел на это с ужасом. Его вещи. Его статус. Его жизнь. Всё теперь валялось здесь, на уровне половой тряпки.
— Сука! — взвыл он, срывая голос. — Ты пожалеешь! Ты приползешь ко мне! Я тебя уничтожу!
Но дверь оставалась равнодушной. Соседи не выходили — никто не хотел связываться с семейной разборкой. Лифт где-то гудел, живя своей жизнью.
Кирилл прислонился лбом к холодной стене. Адреналин отступал, уступая место промозглому холоду. Он стоял в тапочках на тонкой подошве на ледяном кафеле. Сквозняк из разбитого окна на площадке пробирал до костей.
Внезапно из-за двери донесся звук. Не голос Ани. Не плач. Не шум передвигаемой мебели.
Это был звук когтей по ламинату. Цок-цок-цок.
Звук приближался к двери. Потом послышалось тяжелое сопение у самого порога. Байрон подошел к двери с той стороны. Пес, которого он выбросил как мусор, теперь был дома. В тепле. На своем коврике. А Кирилл, который так боролся за чистоту и комфорт, стоял в подъездной грязи, среди окурков и плевков.
Карма не ударила его. Она просто выставила его за дверь, поменяла местами с тем, кого он презирал.
Кирилл сполз по стене вниз, садясь на корточки между мешками со своими шмотками. Он обхватил голову руками. Ему некуда было идти. Его друзья жили на другом конце города, родители — в другом регионе. Ключи от машины остались в прихожей, на тумбочке. Кошелек — в кармане джинсов, которые сейчас были где-то на дне черного пакета.
Он был бездомен. Абсолютно, тотально бездомен в этот момент.
За дверью послышался тихий, удаляющийся цокот. Пес проверил, кто там шумит, убедился, что угрозы нет, и пошел спать. Жизнь в квартире продолжалась. Спокойная, размеренная жизнь, в которой для Кирилла больше не было места. Он стал прошлым. Досадным эпизодом, от которого избавились так же легко, как вытряхивают пыль из половика.
Кирилл закрыл глаза и впервые за вечер почувствовал не злость, а всепоглощающий, животный страх одиночества. Сквозняк шевелил край порванного пакета, и этот звук был единственным, что осталось у него от «личного комфорта»…
