— Ты привёз меня сюда полоть грядки?! Серьёзно?! «Трудотерапия»?! Да у меня маникюр стоит дороже, чем весь твой урожай гнилой картошки! Надень сам эти галоши и копайся в земле, колхозник! А я буду загорать в шезлонге, и не смей мне указывать, что делать! И только попробуй не налить мне вина! — возмущалась Лариса, брезгливо отряхивая невидимую пылинку с рукава льняного костюма, цвет которого в модных журналах называли «экрю».
Виталий стоял перед ней, держа в одной руке старую, с облупившейся краской тяпку, а в другой — пару резиновых галош, которые помнили еще, наверное, перестройку. Солнце пекло нещадно, воздух дрожал над сухой землей, пахло полынью и разогретым рубероидом с крыша сарая. Этот запах детства, который у Виталия ассоциировался с каникулами и бабушкиными пирожками, для Ларисы был запахом нищеты и безысходности. Она смотрела на мужа поверх темных очков, и в этом взгляде читалось не просто раздражение, а искреннее, глубокое отвращение к происходящему.
— Лар, прекрати истерику, — спокойно, но с нажимом произнес Виталий, протягивая ей инструмент черенком вперед. — Мы договаривались. Ты обещала, что эти выходные мы проведем так, как я хочу. Моим родителям нужна помощь. Картошку надо окучить, жуков собрать. Это не унижение, это нормальная человеческая работа. Физический труд, между прочим, отлично прочищает мозги от интренетной шелухи.
Лариса медленно сняла очки, явив миру идеально накрашенные глаза, в которых сейчас плескалась ледяная ярость. Она перевела взгляд с лица мужа на тяпку, будто ей предложили взять в руки дохлую крысу.
— Я обещала провести выходные с тобой, Виталик. С тобой! А не с колорадскими жуками и твоим комплексом крестьянина. Ты посмотри на себя. Ты же менеджер среднего звена, ты в офисе сидишь, а сюда приезжаешь и превращаешься в какого-то батрака. Тебе самому не стремно?
— Мне не стремно помогать семье, — отрезал он, чувствуя, как внутри начинает закипать раздражение. — Надень галоши. Здесь земля сухая, пыль, кроссовки испортишь.
— Я скорее ноги себе отпилю, чем надену это убожество, — выплюнула она.
Виталий сделал шаг вперед, пытаясь всучить ей тяпку. Он надеялся, что если она просто возьмет ее в руки, сработает какой-то рефлекс, или ей станет стыдно стоять без дела. Но Лариса отреагировала мгновенно и резко. Она выхватила инструмент из его рук, но не для работы. С коротким, хищным выдохом она с силой опустила металлическое лезвие вниз.
Тяпка вонзилась в сухую, потрескавшуюся землю в сантиметре от левой кроссовки Виталия. Глухой удар металла о грунт прозвучал как выстрел. Пыль взметнулась небольшим облачком, осев на его штанах. Виталий инстинктивно отдернул ногу, сердце гулко ухнуло в груди. Еще чуть-чуть — и лезвие вошло бы в стопу.
— Ты больная? — выдохнул он, глядя на дрожащую рукоятку, торчащую из земли.
— Я предупредила, — ледяным тоном ответила Лариса. — Я к этому не прикоснусь. И к твоим грядкам тоже. Хочешь играть в фермера — играй один. А я приехала отдыхать.
Она развернулась на каблуках своих дорогих, совершенно неуместных здесь кед и направилась к веранде. Походка её была прямой и жесткой, как у модели на подиуме, которая ненавидит дизайнера, но отрабатывает контракт. Виталий смотрел ей вслед, чувствуя себя полным идиотом. Он стоял посреди родительского участка, с галошами в руках, а его жена, женщина, с которой он прожил пять лет, шла мимо покосившегося забора так, словно это была личная трагедия вселенского масштаба.
Поднявшись на веранду, Лариса первым делом достала из сумочки влажные салфетки. Она демонстративно, с гримасой брезгливости, начала протирать плетеный стул, хотя мать Виталия мыла здесь всё перед их приездом. Каждое движение Ларисы кричало о том, как ей здесь грязно, противно и неуютно. Затем она вытащила из объемной сумки бутылку дорогого рислинга, который привезла с собой, и бокал — настоящий, стеклянный, она и его притащила, отказавшись пить из дачных кружек.
— Воды мне принеси, руки помыть! — крикнула она с веранды, усаживаясь в очищенное кресло. — Только не из той бочки, где головастики плавают, а нормальной, из бутылки!
Виталий стиснул зубы так, что желваки заходили ходуном. Он швырнул галоши в траву. Настроение, и без того паршивое, рухнуло ниже плинтуса. Он хотел показать ей, что жизнь — это не только рестораны и спа-салоны, хотел, чтобы они вместе сделали что-то простое, настоящее. А получил демонстрацию высокомерия.
Он подошел к тяпке, с усилием выдернул её из земли и посмотрел на веранду. Лариса уже включила музыку на телефоне — какой-то модный лаунж, совершенно чужеродный под аккомпанемент жужжания мух и пения петухов с соседнего участка. Она достала телефон, вытянула руку и начала делать селфи, принимая томные позы, стараясь, чтобы в кадр не попал облупленный край стола.
— Обслуживающий персонал сегодня выходной, — буркнул Виталий себе под нос, но достаточно громко, чтобы она могла догадаться по интонации.
Он развернулся спиной к дому и пошел вглубь огорода, где бесконечными рядами тянулись кусты картофеля. Жара усиливалась. Ему предстояло работать одному, пока его жена будет изображать светскую львицу в декорациях старой дачи. И почему-то именно сейчас, глядя на сухие комья земли, Виталий понял: этот день просто так не закончится.
Солнце уже не просто грело, оно плавило воздух, превращая дачный участок в раскаленную сковороду. Полдень вступил в свои права, и тени стали короткими, жесткими, прячась под кусты смородины. Виталий чувствовал, как по спине, между лопатками, течет горячая, липкая струйка пота, а футболка, некогда белая, теперь серыми пятнами прилипла к телу. Руки, непривычные к грубому черенку тяпки, горели огнем, на ладонях вздувались водянистые мозоли, грозя вот-вот лопнуть.
Он выпрямился, чувствуя, как хрустнул позвоночник, и вытер лоб тыльной стороной грязной руки, оставив на лице земляную полосу. Перед глазами плыли разноцветные круги от напряжения. Он посмотрел в сторону дома, надеясь увидеть хоть какое-то движение, хоть какой-то намек на совесть. Но увидел лишь идеальную картинку из глянцевого журнала, грубо вклеенную в сельский пейзаж.
Лариса перебралась в тень старой яблони. Она разложила шезлонг, который они привезли с собой, накрыла его ярким пляжным полотенцем и теперь возлежала там, как Клеопатра на берегах Нила. В одной руке она держала бокал с остатками вина, в другой — смартфон. Из динамика доносился назойливый, ритмичный бит какой-то модной попсы, перебивая естественные звуки природы. Виталий слышал, как она записывает голосовое сообщение, и её тон, жеманный и тягучий, резал слух сильнее, чем скрежет металла о камни.
— Девочки, вы не представляете, это какой-то сюрреализм… Да, я всё еще здесь. Нет, я не в спа. Я в аду. Тут кругом навоз, какие-то жуки летают размером с вертолёт, и пыль столбом. Виталик? А что Виталик? Он там, в поле, изображает крепостного крестьянина. Я ему говорила: найми узбеков, заплати три тысячи, и пусть копают. Нет же, у нас принципы, мы хотим припасть к истокам. Короче, я тут погибаю, спасайте…
Она нажала «отправить» и, заметив, что муж смотрит на нее, лениво помахала рукой, но не в знак приветствия, а подзывая, как официанта в недорогом кафе.
— Виталий! Эй! Ты оглох там от усердия? — крикнула она, не меняя позы. — Подойди сюда.
Виталий воткнул тяпку в землю, чувствуя, как внутри натягивается струна. Он медленно пошел к ней, стараясь не наступать на грядки с морковью. Ноги в старых кроссовках гудели.
— Чего тебе? — спросил он, остановившись в паре метров, чтобы не засыпать её «священное ложе» пылью с одежды.
— Зонт поправь, — скомандовала Лариса, указывая на пляжный зонтик, который они тоже привезли из города. — Солнце сместилось, мне в лицо светит. Я не хочу, чтобы у меня нос обгорел и кожа стала как у твоей мамы. Пергаментная.
Виталий сжал кулаки. Упоминание матери кольнуло, но он промолчал. Молча подошел, выдернул зонт из земли и переставил его, создавая тень.
— И льда принеси, — добавила она, даже не взглянув на него, проверяя лайки в соцсетях. — Вино нагрелось, пить невозможно. Теплая кислятина. Как вы вообще это пьете?
— Лариса, здесь нет льдогенератора, — сквозь зубы процедил Виталий. — Это дача. Тут старый холодильник «Саратов», в морозилке только кусок сала и ягоды с прошлого года.
— Ну так придумай что-нибудь! — она наконец соизволила посмотреть на него, сдвинув темные очки на кончик носа. В её глазах не было ни капли сочувствия, только холодное требование комфорта, к которому она привыкла и который считала своим неотъемлемым правом. — Ты мужчина или кто? Раз уж затащил меня в эту дыру, обеспечь условия. Сходи к соседям, в магазин сгоняй. Мне жарко, Виталий. Я тут плавлюсь, пока ты в земле ковыряешься ради трех ведер картошки, которая в «Азбуке Вкуса» стоит копейки.
— Эта картошка не химия, которую ты ешь, — буркнул он, чувствуя себя глупо. Оправдываться перед ней было унизительно.
— Ой, всё, избавь меня от лекций про экологию, — она закатила глаза. — Слушай, я есть хочу. Время уже два часа. Неси обед. Только давай побыстрее, у меня голова от жары начинает болеть.
Виталий опешил. Наглость жены переходила все границы, превращаясь в абсурд.
— В смысле «неси»? — переспросил он. — Еда в доме. В холодильнике кастрюля с окрошкой, на плите котлеты. Зайди и возьми. Я тебе не официант.
Лариса скривилась так, будто он предложил ей съесть дождевого червя. Она демонстративно зажала нос двумя пальцами, всем своим видом показывая отвращение.
— Я туда не пойду, — заявила она безапелляционным тоном. — Там воняет. Старостью, лекарствами и какой-то затхлостью. Этот запах потом в волосы въедается, его ничем не вытравишь. И вообще, там темно и мухи. Принеси мне сюда. Тарелку, вилку, салфетки нормальные, а не эти ваши бумажные огрызки. И порежь огурец свежий, только помой его с мылом, я видела, чем вы тут удобряете.
— Ты сейчас серьезно? — голос Виталия стал тихим и хриплым. — Ты брезгуешь домом, где я вырос? Домом моих родителей, которые тебя, между прочим, всегда принимали как родную?
— Я брезгую антисанитарией, Виталик, — холодно отрезала она, снова уткнувшись в телефон. — Не драматизируй. Просто принеси еду. Я не нанималась дышать нафталином. И да, вымой руки, прежде чем тарелку брать. А то смотреть страшно, как у шахтера.
Она отвернулась, давая понять, что аудиенция окончена. Виталий стоял, глядя на её ухоженную спину, на блестящие волосы, на дорогие часы на запястье. Он вдруг отчетливо осознал, что перед ним сидит совершенно чужой человек. Не жена, не друг, а капризный, избалованный потребитель, для которого он — лишь функция, кошелек и теперь еще прислуга.
Ярость, холодная и тяжелая, как булыжник, начала оседать где-то в желудке. Он хотел сказать ей, что она перегибает палку, что так нельзя, но понял: это бесполезно. Она не услышит. Она в своем мире, где все должны крутиться вокруг её желаний.
— Хорошо, — глухо сказал он. — Я принесу.
Он развернулся и пошел к дому, чувствуя, как внутри что-то окончательно ломается. Не любовь, нет. Уважение. Остатки того уважения, которое еще теплилось утром, теперь выгорали под палящим солнцем быстрее, чем сохла трава. Он шел, и каждый шаг отдавался глухой злобой, которая искала выхода.
Виталий вышел из дома, держа в руках запотевший эмалированный кувшин. Вода в нем была ледяная, только что поднятая из колодца — прозрачная, сводящая зубы, с легким привкусом железа и мокрого камня. Он сам пил её жадными глотками прямо у сруба, чувствуя, как холод растекается по разгоряченному телу, возвращая силы. Он надеялся, что этот простой, чистый вкус хотя бы немного остудит и Ларису.
Она сидела всё в той же позе, лениво листая ленту новостей. Увидев мужа с кувшином, она брезгливо сморщила нос, даже не пытаясь скрыть разочарования.
— Это что? — спросила она, не принимая протянутый стакан.
— Вода, Лара. Свежая, колодезная. Ты просила пить, — Виталий старался говорить ровно, хотя руки у него уже мелко дрожали от напряжения.
Лариса сняла очки и посмотрела на кувшин так, словно в нем плавали пиявки.
— Я просила нормальной воды. Бутилированной. Ты меня слышишь вообще? «Voss» или хотя бы «Evian». А ты мне притащил эту муть из дыры в земле? Ты хоть представляешь, сколько там бактерий? Там же вся таблица Менделеева, причем в худшем её проявлении.
— Это чистейшая вода, — процедил Виталий, сжимая ручку кувшина так, что побелели костяшки. — Весь поселок пьет, и никто еще не умер. Мои родители пьют её сорок лет.
— Ну, по ним и видно, — ядовито усмехнулась Лариса. — Кожа сухая, зубы желтые. Это от твоей «чистейшей» воды, Виталик. Кальций вымывается, почки забиваются. Я не собираюсь гробить здоровье из-за твоей жадности. Не мог купить упаковку нормальной воды по дороге? Ах да, мы же экономим. Мы же теперь каждую копейку считаем, чтобы этот сарай не развалился окончательно.
Она резким движением выбила стакан из его руки. Вода плеснула на сухую землю, мгновенно впитавшись и оставив темное пятно, похожее на кровь.
— Убери это от меня. Это помои, — отчеканила она.
Виталий молча поставил кувшин на старый деревянный столик. Внутри у него что-то оборвалось. Словно лопнул трос, который удерживал тяжелый груз приличий и терпения. Он посмотрел на покосившийся забор, который Лариса так ненавидела, на старые яблони, которые сажал еще его дед. Всё это было частью его жизни, его истории, а она топтала это своими дорогими кедами, превращая в ничто.
— Тебе не нравится забор? — тихо спросил он. — Не нравится дом?
— Мне не нравится твоя несостоятельность, Виталий, — Лариса вдруг оживилась, почувствовав, что задела его за живое. — Посмотри вокруг. Это же убожество. Гнилые доски, ржавые гвоздья. И ты привез меня сюда, как какую-то девку, в эту грязь? У Светки муж на выходные снял виллу в Подмосковье, с бассейном и кейтерингом. А я сижу здесь, среди навоза, и должна радоваться воде из колодца? Ты неудачник, Виталик. Просто признай это. Ты не тянешь мой уровень. Ты даже на нормальный отдых заработать не можешь, всё вкладываешь в этот хлам.
— Я работаю по двенадцать часов, — его голос стал жестким, как наждачная бумага. — Я оплачиваю твою машину, твои салоны, твои шмотки. Этот «уровень», о котором ты говоришь, полностью обеспечен моим здоровьем.
— Ой, не смеши меня, — она махнула рукой. — Твоя зарплата — это слезы. Если бы не мои родители, которые нам на первоначальный взнос подкинули, мы бы до сих пор в съемной халупе жили. Ты — менеджер среднего звена, Виталик. И потолок у тебя — вот этот огород с картошкой. Ты ментально здесь застрял. Тебе нравится копаться в грязи, потому что ты сам такой. Простой, как три копейки, и такой же дешевый.
Виталий отвернулся. Он не хотел, чтобы она видела его лицо. Он подошел к крыльцу, где полчаса назад аккуратно сложил вымытые овощи для салата — помидоры, огурцы, пучок зелени. Они лежали в миске, сверкая каплями воды на солнце. Он хотел сделать ей приятное, приготовить свежий салат, настоящий, пахнущий летом.
Лариса встала с шезлонга, потягиваясь. Ей нужно было пройти в дом, в туалет, но на пути стояла эта миска с овощами. Она остановилась, посмотрела на них сверху вниз.
— Убери этот силос с прохода, — брезгливо бросила она. — Разложил тут натюрморт. Ногу поставить негде.
— Обойди, — буркнул Виталий, не глядя на неё.
— Я сказала, убери! — взвизгнула она и, не дожидаясь реакции, с силой пнула миску носком кеда.
Пластмассовая посудина с грохотом полетела вниз со ступенек. Спелые помидоры лопнули, разбрызгивая сок и семена по пыльной дорожке. Огурцы покатились в траву, покрываясь грязью. Зелень смешалась с землей.
— Вот так, — удовлетворенно сказала Лариса, отряхивая ногу. — Теперь проход свободен. И не смей на меня так смотреть. Ты сам виноват. Развел свинарник на крыльце. У меня, между прочим, обувь стоит дороже, чем весь твой урожай за лето.
Виталий смотрел на раздавленный помидор. Красная мякоть смешалась с серой пылью. Это было последней каплей. В ушах зазвенело, а перед глазами встала красная пелена. Он медленно выпрямился. Его движения стали пугающе четкими и резкими. Исчезла сутулость уставшего человека, исчезла растерянность. Осталась только холодная, кристально чистая ярость. Он больше не видел перед собой женщину, которую когда-то любил. Он видел врага, который уничтожил всё, что ему было дорого, и теперь глумился над останками.
— Дороже, говоришь? — переспросил он, и его голос прозвучал так тихо и страшно, что даже птицы на яблоне, казалось, замолчали. — Ну что ж. Давай проверим, чего ты стоишь на самом деле.
Лариса, не заметив перемены в его тоне, уже поднималась по ступенькам, гордо вздернув подбородок, уверенная в своей полной и безоговорочной победе. Она не знала, что перешла черту, за которой возврата уже не будет.
Виталий молча перешагнул через раздавленные помидоры. В его движениях появилась пугающая, механическая плавность. Он не побежал, не закричал, не стал размахивать руками. Он просто подошел к большому пластиковому ведру, стоявшему у угла дома. В нем созревал «зеленый настой» — ядерная смесь из крапивы, сорняков и воды, которую мать использовала для подкормки огурцов. Запах у этой жижи был специфический — густой, тяжелый аромат гниения и болота, от которого у непривычного человека слезились глаза.
Он подхватил ведро за дужку. Оно было тяжелым, литров на пятнадцать, но Виталий веса не почувствовал. Адреналин ударил в кровь, стирая усталость. Он поднялся на веранду. Лариса стояла спиной к нему, разглядывая в зеркальце какой-то прыщик на подбородке, полностью уверенная в своей безнаказанности.
— Лар, обернись, — тихо сказал Виталий.
Она лениво повернула голову, открыв рот для очередной колкости, но звук застрял у неё в горле. Виталий без замаха, коротко и точно, выплеснул содержимое ведра.
Темно-зеленая, зловонная волна накрыла Ларису с головой. Густая жижа с ошметками полусгнившей травы мгновенно пропитала льняной костюм цвета «экрю», залепила дорогие волосы, стекла по лицу и заполнила белоснежные кеды. Брызги разлетелись по всей веранде, загадив плетеное кресло, стол с остатками вина и брошенный на тумбочку смартфон.
На секунду повисла мертвая тишина. Только слышно было, как тяжелые капли шлепаются на деревянный пол. Лариса стояла, растопырив руки, похожая на болотное чудовище. С её носа свисала мокрая травинка. Шок был настолько сильным, что она даже не могла вдохнуть.
— Ты хотела органики? — спокойным, ледяным голосом спросил Виталий, ставя пустое ведро на пол. — Ты же топила за всё натуральное. Вот тебе натурпродукт. Экологически чистый. Впитывай.
Лариса наконец набрала воздух в легкие и взвизгнула. Это был не человеческий крик, а звук циркулярной пилы, наткнувшейся на гвоздь.
— Ты сдохнешь! — заорала она, трясясь от ярости и омерзения. — Ты мне за это заплатишь! Ты хоть знаешь, сколько стоит эта ткань?! Ты испортил всё! Урод! Псих! Я тебя уничтожу!
Она попыталась стряхнуть с себя грязь, но только сильнее размазывала вонючую слизь по телу. Запах стоял невыносимый.
— Заткнись, — оборвал её Виталий. Не громко, но так весомо, что она поперхнулась собственным криком. — Твои шмотки ничего не стоят. И ты ничего не стоишь. Ты — пустая, красивая обертка, внутри которой гниль. Похуже той, что сейчас на тебе. Я пять лет пытался найти в тебе человека, Лариса. Думал, за этими понтами и губами есть душа. А там — пустота. Ты даже не злая, ты просто никакая. Потребитель. Функция.
— Да пошел ты! — выплюнула она, пытаясь вытереть глаза рукавом, но сделала только хуже. — Вези меня домой! Немедленно! Я в эту машину в таком виде не сяду, ты мне химчистку салона оплатишь! И моральный ущерб!
Виталий усмехнулся. Зло, криво, одними уголками губ. Он достал из кармана джинсов ключи от своего кроссовера, подкинул их на ладони и сжал кулак.
— Ошибаешься, дорогая. Ты вообще никуда не поедешь. По крайней мере, со мной.
Он развернулся и быстро спустился с крыльца.
— Ты что делаешь? — в её голосе прорезались истеричные нотки паники. — Виталий! Стоять! Ты не можешь меня здесь оставить! Я вся в говне! У меня телефон мокрый!
— Попутку поймаешь, — бросил он через плечо, не останавливаясь. — Или такси вызовешь, если связь найдешь. Тут до трассы пять километров пешком. Как раз проветришься, загар ляжет ровнее.
Он подошел к машине, открыл дверь и сел за руль. Салон встретил его прохладой кондиционера. Виталий посмотрел в зеркало заднего вида. Лариса стояла на краю веранды, грязная, униженная, смешная в своей беспомощной злобе. Она что-то кричала, махала руками, швыряла в его сторону испачканные подушки с кресел.
— Виталий! Вернись, тварь! Я тебя засужу! Ты пожалеешь! — доносилось сквозь закрытые окна.
Он повернул ключ зажигания. Двигатель довольно заурчал. Виталий включил музыку — старый добрый рок, перебивающий её визги. Он не чувствовал ни жалости, ни сожаления. Только огромное, невероятное облегчение, словно сбросил с плеч мешок с камнями, который тащил в гору последние годы.
Машина тронулась, поднимая клубы сухой пыли. Виталий нажал на газ, не оглядываясь. Позади оставались грядки, старый родительский дом и женщина, которая когда-то была его женой, а теперь превратилась в пятно грязи на фоне деревенского пейзажа. Она осталась там, где и должна была быть — наедине со своим раздутым эго и ведром помоев, которые она так старательно выпрашивала весь день.
Он выехал на грунтовую дорогу, и только когда дача скрылась за поворотом, позволил себе глубоко выдохнуть. Впереди была пустая трасса и тишина. Настоящая, честная тишина, которую никто не посмеет нарушить глупыми капризами…
