— Где они? — голос Ани звучал не громко, но в идеальной акустике гостиной он отразился от бетонных стен, словно удар бича. Она стояла посередине комнаты, не снимая пальто, и смотрела на пустую стену над камином.
Кирилл медленно оторвал взгляд от планшета. Он сидел в своем любимом кресле, обитом кожей цвета «графит», и вид у него был такой, словно он только что закончил медитацию. В квартире пахло дорогим парфюмом для дома с нотами сандала и озона — запахом стерильности и больших денег.
— Уточни, пожалуйста, субъект твоего беспокойства, — произнес он ровным, бархатистым тоном, который обычно использовал на совещаниях с подчиненными. — «Они» — это слишком широкое понятие.
— Мои акварели, Кирилл. Три работы, которые висели здесь. И керамическая ваза, которую я привезла из Суздаля. Она стояла на консоли. Где всё это?
Кирилл аккуратно положил планшет на стеклянный столик, выровняв его параллельно краю. Он встал, поправил манжеты домашней рубашки и подошел к стене, на которую указывала жена.
— А, ты про этот визуальный шум, — кивнул он, словно вспомнив о досадном недоразумении. — Я провел небольшую санацию пространства. Знаешь, глаз стал «спотыкаться».
— Санацию? — Аня почувстовала, как холод от пола проникает сквозь подошвы ботинок. — Ты называешь мои вещи инфекцией? Где они сейчас? Ты перенес их в кладовую?
— В кладовой у нас хранится система умного дома и серверная стойка, Аня. Там нет места для пылесборников. Я вынес их.
Аня замерла. Слово «вынес» повисло в воздухе, тяжелое и однозначное. Она обвела взглядом комнату. Теперь гостиная выглядела безупречно мертвой. Серая штукатурка, черный металл, стекло. Ни одного яркого пятна. Ни одного намека на то, что здесь живут люди, а не роботы-модели с обложки архитектурного дайджеста. Исчезли не только картины. Пропал плед, который она любила накидывать на ноги. Пропала стопка книг с тумбочки.
— Куда вынес? — спросил она, чувствуя, как внутри натягивается пружина. — На лестничную клетку?
— В контейнер, Аня. В строительный контейнер во дворе, — Кирилл говорил так обыденно, будто сообщал прогноз погоды. — Не делай такое лицо. Я избавил нас от хлама. Ты же знаешь концепцию нашего жилья: минимализм, чистота линий, монохром. Твои… поделки разрушали геометрию. Эти аляповатые подсолнухи на фоне венецианской штукатурки за пять тысяч евро квадратный метр выглядели как грязное пятно на свадебном платье.
Он подошел к ней ближе, но не для того, чтобы обнять, а чтобы снять с её плеча невидимую пушинку.
— Я долго терпел, — продолжил он, глядя ей прямо в глаза. — Я надеялся, что у тебя самой проснется вкус. Что ты поймешь: эта ваза — кривая, грубая, кустарная — она оскорбляет этот интерьер. Она спорит с итальянской консолью. Это мещанство, Аня. А мы живем в двадцать первом веке, в умном доме, а не в деревенской избе.
— Это была моя память, — тихо сказала Аня. — Я рисовала эти подсолнухи, когда мы были в отпуске. Я купила эту вазу на первой ярмарке, куда мы поехали вместе.
— Память должна быть в голове, а не пылиться на полках, — отрезал Кирилл. — Вещи — это просто вещи. И если вещь уродлива, ей не место в моей квартире. Ты же не хранишь огрызки яблок на память о вкусном обеде? Так почему ты заставляешь меня смотреть на эти кривые горшки?
Аня прошла в спальню, не разуваясь. Кирилл поморщился, глядя на её следы, но промолчал — видимо, считал, что преподал достаточно важный урок, чтобы потерпеть минуту грязи. В спальне тоже царила пустота. С прикроватной тумбочки исчезла фотография её родителей в деревянной рамке. Вместо неё стояла абстрактная металлическая скульптура — холодный кусок хрома, изогнутый буквой «зю».
— И рамку тоже? — спросила она, не оборачиваясь. Кирилл стоял в дверном проеме, скрестив руки на груди.
— Дерево не вписывалось в текстуру, — пояснил он. — Рамка была из дешевой сосны. Она диссонировала с изголовьем кровати. Я заказал тебе цифровую фоторамку, она придет завтра. Загрузишь туда хоть тысячу фото, будет стильно и современно. А этот «hand-made» мусор только удешевляет вид. Ко мне завтра приходят партнеры, мы будем подписывать контракт в кабинете, но экскурсию по квартире я им тоже устрою. Ты хочешь, чтобы они увидели этот колхоз и подумали, что у меня проблемы со вкусом?
Аня села на край кровати. Матрас был жестким, ортопедическим, идеально полезным для позвоночника и абсолютно неуютным. Она вдруг поняла, что в этой квартире нет ни одного предмета, который она выбрала бы сама. Каждая вилка, каждая подушка, каждый оттенок стен — всё было утверждено Кириллом и его дизайнером. Её вещи были здесь нелегальными иммигрантами, которых терпели до первой облавы.
— Ты выбросил их сегодня? — спросил она. — Пока я была на работе?
— Именно, — кивнул Кирилл. — Чтобы избежать вот этих ненужных дискуссий. Я знал, что ты начнешь цепляться за прошлое. Хирургия должна быть быстрой. Отрезали — и забыли. Зато посмотри, как теперь дышится! Пространство стало цельным. Никакого визуального шума. Чистая эстетика.
Он прошел в комнату и провел рукой по освободившейся стене, наслаждаясь гладкостью покрытия.
— Ты должна мне спасибо сказать. Я воспитываю в тебе чувство прекрасного. Жить среди дешевых вещей — значит мыслить дешево. А я хочу, чтобы моя жена соответствовала уровню, который я обеспечиваю.
Аня смотрела на его широкую спину, обтянутую дорогой тканью, и впервые увидела не мужа, а функцию. Программу, которая удаляет файлы, не соответствующие системным требованиям. Она встала и подошла к окну. Внизу, во дворе элитного жилого комплекса, стоял огромный зеленый контейнер для строительного мусора. Где-то там, среди обломков бетона и кусков гипсокартона, лежали её акварели. Её память, смешанная с грязью.
— Ты не просто выбросил вещи, Кирилл, — сказала она, глядя на контейнер. — Ты провел зачистку.
— Называй как хочешь, — равнодушно бросил он, направляясь к выходу из спальни. — Ужин привезут через двадцать минут. Из того ресторана, где правильная подача. Пойди умойся, у тебя тушь осыпалась. Это портит вид.
Аня вышла из ванной, промокнув лицо полотенцем, которое по регламенту этого дома должно было висеть строго по центру рейлинга. Кирилл ждал её в коридоре. Он стоял, опершись плечом о дверной косяк, и вид у него был как у экскурсовода в музее современного искусства, готового представить публике главный экспонат — пустоту.
— Пойдем, я хочу, чтобы ты увидела это моими глазами, — он не приглашал, он констатировал факт предстоящей инспекции. — Ты зациклилась на потере, а я хочу показать тебе приобретение.
Он прошел в гостиную и широким жестом указал на стену, где еще утром висели её акварели. Теперь там была девственно чистая поверхность сложного серого оттенка, напоминающая грозовое небо.
— Смотри, как заиграл свет, — голос Кирилла звучал почти вдохновенно. — Раньше твои рамки дробили пространство. Они создавали ненужную рябь. Глаз цеплялся за эти пестрые пятна, за эту… самодеятельность. А теперь? Теперь здесь воздух. Стена стала бесконечной. Ты чувствуешь эту мощь минимализма?
Аня посмотрела на стену. Она видела только серую дыру, засасывающую уют.
— Это были мои работы, Кирилл, — тихо произнесла она, ощущая, как внутри разрастается ледяная глыба. — Я писала их три месяца. Я вложила туда душу.
— Вот именно! — Кирилл щелкнул пальцами, словно поймал её на ошибке. — Душу дилетанта. Пойми, дорогая, в мире дизайна нет места «душе», если она не подкреплена профессионализмом. Твои акварели — это уровень кружка при доме пионеров. Пигмент дешевый, бумага пошла волнами. Когда сюда заходит человек со вкусом, он видит не «душу», он видит визуальную нищету. Он видит, что у хозяина квартиры не хватило денег на подлинник, и он залепил дырку мазней жены.
Он подошел к консоли, где раньше стояла ваза из Суздаля. Провел пальцем по идеально гладкой поверхности полированного камня.
— Или вот, та ваза. Глина, грубый обжиг, какие-то кривые узоры. Ты знаешь, сколько стоит эта консоль? Семь тысяч евро. Это мрамор редкой породы. И ты ставишь на него кусок обожженной грязи за триста рублей? Это же кощунство, Аня. Это как надеть валенки под вечернее платье от Диор. Вещь должна соответствовать контексту. Твоя ваза тянула этот интерьер на дно, в болото провинциальности.
Кирилл говорил убедительно, логично, взвешивая каждое слово. В его мире не существовало привязанности, существовала только целесообразность и ценник.
— Ты выбросил всё? — спросил она, глядя, как он любуется своим отражением в черном стекле выключенного телевизора. — Даже коробку с открытками, которая была в нижнем ящике?
— Естественно. Я провел полную дефрагментацию, — он слегка поморщился. — Картон, старая бумага — это пылевые клещи. Это аллергены. А главное — это хлам. Зачем тебе открытка пятилетней давности с надписью «С днём рождения»? Ты забыла, что родилась? Нет. Информация устарела. Носитель утилизирован.
Аня смотрела на мужа и вдруг поняла страшную вещь. Он не злился. Он не пытался её обидеть специально. Он искренне верил, что совершает благо, очищая их жизнь от несовершенства. Он был фанатиком пустоты.
— Кирилл, — она сделала шаг назад, чтобы не касаться его даже взглядом. — А я? Я вписываюсь в твой интерьер?
Он повернулся к ней и окинул её взглядом с ног до головы. Медленно, оценивающе, так смотрят на стул, у которого ножка шатается. Его взгляд задержался на её домашнем костюме — мягком, велюровом, уютном, но, по его мнению, недостаточно «структурном».
— Хороший вопрос, — серьезно кивнул он. — Знаешь, я давно хотел сказать. Твои халаты, эти бесформенные тряпки… они создают визуальный шум. Ты ходишь по квартире как размытое пятно. Я заказал тебе несколько комплектов домашней одежды из шелка и плотного хлопка. Монохром. Черный, белый, графит. Чтобы ты гармонировала со стенами, а не спорила с ними.
— Гармонировала со стенами? — переспросила Аня, чувствуя, как реальность начинает трещать по швам. — То есть я должна стать частью декорации?
— Ты должна соответствовать статусу этого жилья, — поправил он, поправляя идеально ровную стопку журналов на столе. — Пойми, Аня, квартира за сто миллионов — это не просто место для ночлега. Это организм. У него свой ритм, свой стиль, свой код. И всё, что находится внутри, должно подчиняться этому коду. Иначе начинается хаос. Твои вещи были вирусом хаоса. Я их удалил. Теперь система чиста.
Он подошел к ней вплотную, взяв за локоть. Его пальцы были сухими и жесткими.
— Ты должна мне доверять. Я создаю для нас идеальную среду обитания. Без лишних эмоций, без лишних вещей, без лишних цветов. Только чистота формы. Ты привыкнешь. Через неделю ты сама ужаснешься, как могла жить среди этого барахла. Я делаю из тебя человека со вкусом, Аня. Это больно, как любая учеба, но результат того стоит.
Аня выдернула руку. Ей стало физически дурно от его близости. Она огляделась вокруг. Стены давили своей безупречностью. Потолок казался крышкой гроба. Ни одной пылинки, ни одной складки, ни одной живой детали. Это был не дом. Это был выставочный зал, где экспонаты нельзя трогать руками, а смотритель готов убить за неправильный выдох.
— Ты не просто удалил вещи, Кирилл, — прошептала она, и её голос впервые зазвенел сталью. — Ты пытаешься отформатировать меня. Но я не флешка. И у меня нет резервной копии в облаке.
— Опять эти глупые метафоры, — вздохнул Кирилл, теряя интерес к разговору. — Иди переоденься. Курьер с едой будет через пять минут. И, пожалуйста, не кроши на диван. Я только вчера вызывал химчистку, чтобы убрать пятно, которое ты оставила в прошлый вторник.
Он отвернулся и пошел на кухню проверять, достаточно ли ровно стоят бокалы на полке. Аня осталась стоять посреди серой пустыни, и в её голове, еще недавно оглушенной шоком, начал зарождаться план побега из этого стерильного ада.
Аня рванулась к входной двери, на ходу всовывая ноги в ботинки. Ей казалось, что если она успеет, если добежит до того зеленого контейнера во дворе прямо сейчас, то сможет спасти хоть что-то. Хоть один осколок вазы, хоть один лист бумаги, испачканный строительной пылью.
— Не трудись, — голос Кирилла остановил её, как невидимый поводок. Он вышел из кухни с бокалом минеральной воды, в которой плавал идеально ровный кружок лайма. — Машина уехала пять минут назад. Я видел в окно, как они грузили контейнер. Твой «культурный слой» уже на пути к полигону. Там ему самое место, среди битого кирпича и старого утеплителя.
Аня замерла, так и не завязав шнурок. Руки бессильно опустились. Внутри что-то оборвалось с глухим, болезненным звуком — так лопается струна, которую перетянули, пытаясь добиться идеального звучания. Она медленно выпрямилась и повернулась к мужу. Кирилл сделал глоток, поморщился — видимо, вода была на полградуса теплее положенного — и вопросительно поднял бровь.
— Ты даже не понимаешь, что натворил, — прошептала она. — Для тебя это просто мусор. А для меня это была жизнь.
— Жизнь — это то, что мы строим здесь и сейчас, — назидательно произнес он, подходя к зеркалу и проверяя, нет ли перхоти на плечах. — А не склад пыльных сувениров. Я освободил тебя от груза прошлого. Скажи спасибо и иди мыть руки. Ужин стынет, а это недопустимо для текстуры ризотто.
Аня смотрела на его спокойное, сытое лицо, на этот безупречный кашемировый джемпер, на этот стерильный коридор, напоминающий операционную. И вдруг страх исчез. Исчезло желание угодить, исчезла боязнь нарушить гармонию, исчезло всё, что держало её здесь последние три года. Осталась только звенящая, холодная ясность.
— Ты выбросил мои картины и вазы, пока я была на работе, потому что они портят дизайн твоей элитной квартиры?! Значит, я здесь не живой человек, а просто декорация?! Я устала бояться дышать в твоей квартире! Я переезжаю в хостел, зато там мои вещи никто не тронет!
Кирилл поперхнулся водой. Он закашлялся, аккуратно прикрывая рот ладонью, чтобы не брызнуть на пол. Его глаза округлились, но не от испуга, а от искреннего, глубочайшего изумления.
— Хостел? — переспросил он, когда дыхание восстановилось. На его губах заиграла снисходительная улыбка. — Аня, ты в своем уме? Ты, которая привыкла к ортопедическому матрасу за полмиллиона и тропическому душу с термостатом? Ты собралась в ночлежку?
Он рассмеялся — тихо, культурно, как смеются в театре над удачной шуткой.
— Ты хоть представляешь, что это такое? — продолжил он, подходя к ней ближе, словно к неразумному ребенку. — Это двухъярусные скрипучие кровати, на которых до тебя спали гастарбайтеры. Это грибок в душевой. Это запах чужих грязных носков и дешевого доширака. Это биомасса, Аня. Ты сбежишь оттуда через час, умоляя пустить тебя обратно в мой рай. Ты же тепличная. Ты просто капризничаешь, потому что я лишил тебя любимой игрушки.
Аня молча прошла мимо него в спальню. Она достала из шкафа чемодан — старый, потертый, с царапиной на боку, который Кирилл давно требовал выбросить, потому что он «позорит багажную ленту в аэропорту». Она бросила его на кровать, прямо на идеально разглаженное покрывало.
— Эй! — Кирилл возник на пороге. — Аккуратнее! Колеса грязные, ты испачкаешь египетский хлопок!
— Мне плевать, — бросила Аня, открывая шкаф. Она начала сгребать вещи с полок. Не аккуратно складывать, как требовал он — по цветам и фактурам, — а просто сваливать в кучу. Свитера, джинсы, футболки летели в чемодан бесформенным комом.
Кирилл наблюдал за этим вандализмом с выражением брезгливости на лице.
— Ты устраиваешь истерику на пустом месте, — холодно заметил он. — Это неконструктивно. Ты ведешь себя как подросток. Посмотри на себя: ты комкаешь вещи из натурального шелка. Ты портишь их структуру. Остановись, выдохни и давай обсудим, какую картину современного художника мы купим взамен твоих каракулей. Я знаю галериста, он подберет что-то в тон шторам.
— Мне не нужны твои галеристы, — Аня запихнула в чемодан белье. — И шторы твои мне не нужны. И этот египетский хлопок, на котором нельзя ворочаться, чтобы не помять. Я хочу спать на простыне в цветочек, Кирилл. На дешевой, ситцевой, но своей.
Она метнулась в ванную. С полки полетели её кремы, зубная щетка, расческа. Всё это с грохотом падало в косметичку. Кирилл поморщился от звука ударяющегося пластика о мрамор столешницы.
— Ты царапаешь камень, — процедил он сквозь зубы. — Прекрати этот цирк. Хостел… Ты смешна. У тебя нет денег на нормальную гостиницу, потому что ты тратишь свою зарплату на всякую ерунду вроде тех ваз. А мои карты я заблокирую ровно через минуту после того, как ты переступишь порог.
— Блокируй, — Аня вернулась в комнату и с силой нажала на крышку чемодана, пытаясь застегнуть молнию. — Подавись своими деньгами. Я лучше буду жить с тараканами, чем с таким душным педантом, как ты. Тараканы хотя бы живые. А ты — мертвый. Ты робот, помешанный на симметрии.
Молния с треском сошлась. Аня рывком поставила чемодан на пол. Колесико проехало по паркету, оставив едва заметный след. Глаза Кирилла сузились.
— Ты испортила лак, — тихо, угрожающе произнес он. — Это дуб, селекция «экстра». Ты хоть понимаешь, сколько стоит реставрация?
— Вычтешь из стоимости моих картин, — огрызнулась Аня. — Ах да, они же бесценны, потому что это был «мусор».
Она схватила с вешалки куртку. Не ту, что он купил ей для прогулок — бежевую, маркую, статусную, — а свою старую пуховую куртку, которую прятала в глубине гардеробной.
— Ты серьезно пойдешь в этом? — Кирилл скривился, словно увидел разложившийся труп. — В этом пуховике ты похожа на гусеницу. Соседи увидят. Меня засмеют, если узнают, что моя жена вышла из дома в таком виде.
— Я больше не твоя жена, Кирилл. Я — визуальный шум. И я самоустраняюсь, чтобы не портить тебе картинку.
Она двинулась к выходу, волоча чемодан. Кирилл не двинулся с места, чтобы остановить её. Он лишь брезгливо отступил в сторону, чтобы чемодан не задел его домашние брюки. Для него происходящее было не трагедией распада семьи, а досадным нарушением регламента вечера.
— Ключи, — сухо потребовал он, когда она взялась за ручку входной двери. — Оставь на консоли. И карту доступа в паркинг. Тебе она больше не понадобится, машины у тебя нет.
Аня остановилась. Ярость, кипевшая в ней, вдруг сменилась ледяным спокойствием. Она достала связку ключей из кармана.
— Конечно, — сказала она. — Я не хочу брать ничего отсюда. Даже металл в этом доме холоднее, чем на улице.
Она разжала пальцы. Связка ключей упала на итальянский керамогранит с громким, резким звоном. Кирилл дернулся, словно от удара током. Он тут же бросился к ключам, не глядя на жену, и начал осматривать плитку в поисках сколов.
— Ты сумасшедшая! — выдохнул он, ползая на коленях. — Ты могла отколоть глазурь! Это же ручная работа!
Аня смотрела на ползающего у её ног мужа. Он не пытался её удержать. Он не спросил, куда она пойдет на ночь глядя. Он проверял целостность пола. Это было финальное подтверждение, в котором она уже не нуждалась.
— Прощай, Кирилл, — сказала она и толкнула тяжелую, бронированную дверь.
С лестничной площадки пахнуло сквозняком и обычной, нефильтрованной жизнью. Аня сделала шаг наружу, и дверь за ней начала медленно, с мягким шипением доводчика, закрываться, отсекая её от мира идеальных линий и мертвых вещей.
Кирилл медленно поднялся с колен. На его лице не было ни следа раскаяния, лишь холодная озабоченность оценщика, обнаружившего скрытый дефект. Он отряхнул брюки, хотя пол был стерилен, и посмотрел на Аню так, словно она была курьером, перепутавшим адрес.
— Стой, — его голос был ровным, лишенным эмоций, но в нем лязгнул металл. — Ты кое-что забыла.
Аня замерла, уже взявшись за холодную ручку двери. Она не обернулась, лишь напряглась, ожидая очередного упрека в неблагодарности.
— Я оставила ключи, Кирилл. Карту от паркинга тоже. Я ничего твоего не взяла.
— Ошибаешься, — он сделал шаг к ней, преграждая путь своим телом, но стараясь не касаться её «убогого» пуховика. — На тебе серьги. Белое золото, вставки из платины. Коллекция прошлого года. Они покупались под определенный образ, чтобы ты соответствовала мне на приемах. Это инвестиция, Аня. Активы фирмы, из которой ты только что уволилась.
Аня медленно повернулась. В её глазах плескалось такое глубокое презрение, что любой другой человек сгорел бы от стыда. Но Кирилл был сделан из тефлона — к нему ничего не прилипало.
— Ты серьезно? — тихо спросила она. — Ты хочешь забрать подарки?
— Это не подарки, это реквизит, — поправил он, протягивая ладонь. — Ты же не забираешь домой униформу, когда уходишь с работы? Снимай. И часы тоже. Они слишком сложные для человека, который собрался жить в хостеле. Там их просто украдут, а я не люблю, когда мои вещи попадают в грязные руки.
Аня усмехнулась. Это была злая, горькая усмешка человека, который наконец-то увидел дно и понял, что снизу уже никто не постучит. Она резким движением расстегнула замок на левой серьге. Крошечный бриллиант сверкнул в холодном свете галогеновых ламп.
— Держи, — она бросила украшение в его раскрытую ладонь. — Подавись своим золотом.
Вторая серьга полетела следом. Затем она расстегнула ремешок часов. Кирилл ловко поймал их, не давая упасть на пол. Он тут же поднес часы к глазам, проверяя, нет ли царапин на сапфировом стекле.
— Сумка, — продолжил он, убедившись, что часы в порядке. — «Боттега». Лимитированная серия. Цвет «шторм». Она идеально сочетается с обивкой дивана в гостиной. Ты же не думаешь, что я позволю тебе таскать в ней доширак?
Аня посмотрела на сумку, которую сжимала в руке. В ней лежали паспорт, кошелек и пачка влажных салфеток.
— Ты больной, Кирилл, — сказала она отчетливо, глядя ему прямо в переносицу. — Ты не просто педант. Ты — моральный инвалид. У тебя вместо сердца — калькулятор, а вместо души — дизайн-проект.
Она перевернула сумку. На идеальный, полированный керамогранит посыпались её вещи: старая помада, ключи от родительской дачи, мелочь, смятые чеки. Звук падающих монет в мертвой тишине прихожей прозвучал как выстрел. Кирилл дернулся, глядя на этот хаос под ногами с физическим отвращением.
— Ты царапаешь покрытие! — прошипел он.
Аня швырнула пустую сумку ему в грудь. Он перехватил её в полете, бережно, как мать ловит младенца, и тут же начал осматривать кожу на предмет заломов.
— Я ухожу, — сказала Аня. У неё не было больше ни сумки, ни украшений, ни иллюзий. Она стояла в своем старом пуховике, с дешевым чемоданом, посреди роскошного склепа, и чувствовала себя самой свободной женщиной на свете. — Живи со своими вещами. Они тебя не предадут. Они не стареют, не толстеют и не имеют своего мнения. Идеальная семья для такого, как ты.
Она толкнула дверь. Тяжелая створка подалась мягко и бесшумно.
— И не возвращайся, когда поймешь, что совершила ошибку! — крикнул ей вслед Кирилл, уже протирая сумку рукавом своего джемпера. — Код замка я сменю через пять минут!
Аня не ответила. Она перешагнула порог и вышла на лестничную клетку. Дверь за ней закрылась с тихим, дорогим щелчком, навсегда отрезая её от мира, где стоимость паркета важнее человеческого тепла.
Кирилл остался один. В квартире повисла звенящая, абсолютная тишина. Он стоял посреди прихожей, прижимая к себе сумку и часы. Его взгляд упал на кучку мелочи и старую помаду, валяющуюся на полу. Это было грязное, отвратительное пятно на безупречной поверхности его жизни.
Он не чувствовал ни боли, ни утраты, ни одиночества. Он чувствовал лишь раздражение от того, что гармония нарушена мусором.
— Алиса, — громко произнес он в пустоту. — Включи свет в гостиной на семьдесят процентов. Температура — двадцать один градус.
Система умного дома мгновенно отозвалась, выстраивая идеальное освещение. Кирилл прошел в гостиную, положил «спасенные» вещи на стеклянный столик, выровняв их по краю. Затем достал телефон.
В списке контактов он выбрал номер клининговой службы.
— Добрый вечер, — произнес он своим спокойным, бархатистым голосом. — Мне нужна полная генеральная уборка. Да, прямо сейчас. Двойной тариф, разумеется. Нужно вычистить всё. Полная дезинфекция. В квартире находился… посторонний объект, создававший биологическое загрязнение. Да, я хочу, чтобы к утру здесь пахло только озоном.
Он завершил вызов и подошел к стене, где раньше висели картины. Теперь там была чистая, серая поверхность. Идеальная. Пустая. Мертвая. Кирилл глубоко вдохнул, наслаждаясь отсутствием запаха чужих духов, и впервые за вечер искренне улыбнулся. Теперь всё было правильно. Теперь в его квартире не было ничего лишнего. Абсолютно ничего…
