— Эта гадость тебе больше не понадобится, — безапелляционно заявила Тамара Петровна, отправляя в мусорное ведро почти полную банку копченой паприки. Стекло глухо ударилось о дно, где уже покоились останки итальянского соуса песто и пакетик с настоящим шафраном, который Наталья берегла для особых случаев.
Наталья замерла в дверях кухни, все еще держась за влажные после душа волосы полотенцем. Пар от горячей воды еще не сошел с её кожи, но внутри всё мгновенно остыло, сменившись колючим, неприятным жаром. Она смотрела на свекровь, которая хозяйничала у открытого навесного шкафа так уверенно, словно прожила здесь последние двадцать лет, а не приехала «на недельку» месяц назад. Тамара Петровна, женщина грузная, с короткими пальцами и вечно поджатыми губами, методично перебирала баночки, брезгливо вчитываясь в этикетки.
— Тамара Петровна, вы что творите? — голос Натальи прозвучал ниже обычного, без визга, но с отчетливой вибрацией сдерживаемой ярости. — Это паприка из Испании. Она стоит как килограмм мяса. Достаньте немедленно.
— Вот именно, Наташа, вот именно! — свекровь даже не обернулась, продолжая ревизию. Она выудила бутылочку с устричным соусом, покрутила её перед носом, словно дохлую мышь, и решительно открутила крышку. — Тратишь деньги Женечки на всякую химию. Глутаматы, красители, усилители вкуса. Ты состава-то читала? Там же таблица Менделеева! Я не позволю травить сына этой дрянью. Ему нужна нормальная, здоровая пища, а не эти твои заморские помои.
Густая темная жидкость булькнула и устремилась в слив раковины. Наталья подлетела к мойке, вырвала бутылку из рук свекрови, но спасать было уже нечего. Тягучий соус грязным пятном расплывался по нержавейке.
— Вы в своем уме? — Наталья швырнула пустую тару в угол столешницы. Полотенце сползло с головы на плечи, мокрые пряди неприятно прилипли к шее. — Какой «химии»? Это натуральный рыбный соус! Я готовлю вок, Женя его обожает. И деньги это не Женины, а общие. Или мои личные. Какое вы вообще имеете право рыться в моих шкафах?
Тамара Петровна наконец соизволила посмотреть на невестку. В её взгляде читалось то самое невыносимое снисхождение, с каким опытный ветеринар смотрит на больного щенка, который сопротивляется лечению. Она вытерла руки о кухонное полотенце — разумеется, не о то, которое для рук, а о декоративное, висевшее для красоты.
— Ты, Наташа, молодая еще, глупая. Организмы у мужчин нежные, их беречь надо. Женя мне жаловался, что у него изжога в последнее время. А все от чего? От твоего перца да от этих… — она неопределенно махнула рукой в сторону полки со специями, — …экспериментов. Я вот все лишнее убрала, теперь место освободилось. Купим гречки, макарон нормальных, масла подсолнечного побольше. А то у тебя даже зажарку сделать не на чем, одно это оливковое горькое.
Наталья подошла к мусорному ведру. Зрелище было удручающим. Там лежали не просто продукты — там лежал её комфорт, её маленькие кулинарные радости, которые помогали отвлечься после тяжелой рабочей недели. Банка с вялеными томатами, начатая лишь вчера, торчала из кучи картофельных очистков.
— Вы достанете это, — тихо сказала Наталья, глядя на томаты. — Вы сейчас же наденете перчатки, достанете все банки, которые не разбились, вымоете их и поставите на место. А за то, что вылили и испортили, переведете мне деньги на карту.
Свекровь издала короткий смешок, больше похожий на кашель. Она отошла к плите, где на маленьком огне стояла огромная эмалированная кастрюля.
— Не говори ерунды. Буду я еще в помойке копаться. Я порядок навожу, между прочим. Помощь тебе оказываю. Ты же работаешь много, за домом следить не успеваешь. Вон, пыль на вытяжке, банки липкие. Стыдоба. Женя приходит, ему уют нужен, а у тебя тут склад бакалеи просроченной.
Наталья почувствовала, как пальцы сами собой сжимаются в кулаки. Ногти больно впились в ладони. Эта тактика была ей знакома: Тамара Петровна никогда не нападала в открытую, она всегда прикрывалась заботой, обволакивая своей удушающей «помощью», от которой хотелось лезть на стену.
— Я не просила вас о помощи, — отчеканила Наталья. — Я просила вас не трогать мои вещи. Мы обсуждали это в первый день вашего приезда. Кухня — это моя территория. Я здесь готовлю, я здесь убираю. Если вам не нравится пыль на вытяжке — не смотрите на неё.
— Твоя территория будет, когда ты свою квартиру купишь, деточка, — спокойно парировала свекровь, поднимая крышку кастрюли. Облако ароматного пара вырвалось наружу. — А пока вы с моим сыном живете, здесь все общее. И здоровье сына — это моя забота. Мать у него одна, а жен может быть сколько угодно, если кормить мужика отравой.
Наталья задохнулась от возмущения. Она хотела напомнить, чья именно эта квартира, кто платит коммуналку и чья фамилия стоит в документах на собственность, доставшуюся от бабушки, но Тамара Петровна уже потеряла интерес к разговору. Она с пристрастием изучала содержимое кастрюли, помешивая варево половником.
В кастрюле был борщ. Настоящий, густой, темно-бордовый, сваренный по всем правилам — на мозговой косточке, с фасолью, с чесночком, добавленным в самом конце. Наталья потратила на него половину своего выходного, предвкушая, как вечером они с мужем поужинают. Запах стоял умопомрачительный.
— Ну вот, опять, — скорбно поджала губы Тамара Петровна, зачерпывая гущу и позволяя ей плюхнуться обратно с тяжелым всплеском. — Жир один. Пленка сверху в палец толщиной. Ты зачем столько мяса бухаешь? Это же холестерин в чистом виде. Сосуды забьются, сердце встанет. И цвет какой-то… неестественный. Уксуса, поди, налила?
— Там нет уксуса, там лимонный сок для цвета, — Наталья шагнула к плите, инстинктивно пытаясь закрыть собой свой труд. — Положите половник. Это ужин. Женя просил борщ.
— Женя не знает, что ему полезно, а что нет. Он у меня мальчик безотказный, ест, что дают, чтобы тебя не обидеть, — свекровь решительно выключила конфорку, хотя борщу нужно было еще минут десять потомиться. — Но я-то вижу. Ему сейчас легкое нужно. Супчик куриный, с вермишелькой. А это… это тяжесть одна. Кирпич в желудке.
Она взялась за ручки горячей кастрюли кухонными прихватками. Наталья напряглась.
— Что вы делаете? Оставьте кастрюлю в покое!
— Остудить надо, — буркнула Тамара Петровна, с кряхтением приподнимая тяжелую емкость. — Нельзя горячее в холодильник, скиснет моментально. Хотя тут и киснуть нечему, и так кислота одна… Уберу на балкон пока, а там решим, что с этим делать. Может, собакам дворовым вынесу.
— Каким собакам?! — Наталья вцепилась в край столешницы, чтобы не броситься на эту женщину. — Поставьте на место! Я сейчас сама разберусь!
— Не истери, Наташа. Иди лучше оденься, а то стоишь тут в полотенце, бесстыдница. Перед матерью мужа голой задницей крутишь. Никакого уважения.
Тамара Петровна, удивительно ловко для своей комплекции, развернулась с полной кастрюлей горячего супа и, игнорируя протесты невестки, поплыла в сторону коридора, но свернула не к балкону, а в сторону санузла.
Наталья застыла на секунду, не веря своим глазам. Мозг отказывался воспринимать происходящее. Свекровь не могла этого сделать. Это было бы уже за гранью добра и зла, за гранью простого бытового хамства. Это было объявление войны.
— Стой! — крикнула она, бросаясь следом, но дверь туалета уже захлопнулась перед её носом, и щелкнула задвижка.
— Не мешай, Наташа! — донесся из-за двери приглушенный, но твердый голос свекрови. — Я лучше знаю, как надо!
Через мгновение Наталья услышала звук, который заставил её сердце пропустить удар. Характерный, ни с чем не сравнимый звук тяжелой жидкости, выливаемой в фаянсовую чашу, и следом — шум спускаемой воды.
Звук спускаемой воды прозвучал для Натальи как грохот обвала в горах. Она стояла перед закрытой дверью туалета, прижимаясь лбом к холодному косяку, и не могла сделать вдох. Воздух в коридоре вдруг стал вязким и тяжелым. Она слышала, как за дверью звякнула крышка о кастрюлю, как зашуршала вода в кране — Тамара Петровна, очевидно, споласкивала тару, чтобы не нести грязную посуду через всю квартиру.
Щелкнул замок. Дверь отворилась, и свекровь вышла, держа в руках пустую, еще влажную кастрюлю. На ее лице было написано выражение выполненного долга и глубокого удовлетворения, смешанного с легкой брезгливостью.
— Ну вот, — сказала она, проходя мимо остолбеневшей Натальи. — И вони меньше будет. А то развели тут… капустой на весь подъезд несет, как в столовой для бездомных.
Наталья, словно во сне, заглянула в приоткрытую дверь санузла. Белоснежный фаянс был безнадежно испорчен. На ободке унитаза, на стульчаке, даже на кафеле пола алели жирные брызги свекольного бульона. Кусочек вареной моркови сиротливо прилип к кнопке слива. Запах борща — густой, аппетитный, домашний — теперь смешивался с запахом канализации и освежителя «Морской бриз», создавая тошнотворный коктейль.
— Вы… вы нормальная? — прошептала Наталья, поворачиваясь к кухне. Голос не слушался. — Вы вылили пять литров супа в унитаз? Еду?
Тамара Петровна уже громыхала крышкой, водружая пустую кастрюлю на плиту — туда, где она стояла раньше, только теперь в ней отражалась пустота.
— Не еду, а отраву, — поправила она назидательно. — Я спасла желудок своего сына. И твой, кстати, тоже. Скажешь мне спасибо, когда похудеешь и цвет лица улучшится. А то серая вся, круги под глазами. Это всё от неправильного питания.
В этот момент в замке входной двери заскрежетал ключ. Наталья вздрогнула. Обычно она радовалась приходу мужа, бежала встречать, спрашивала, как прошел день. Но сейчас звук открывающегося замка вызвал у нее панику.
Евгений вошел, стряхивая с зонта капли дождя. Он выглядел уставшим — плечи опущены, галстук сбился набок. Сорокалетний «мальчик» Тамары Петровны, который до сих пор не научился говорить «нет» своей маме.
— Привет, — бросил он, разуваясь. — Что-то вкусно пахнет. Борщ? Я голодный как волк.
Он поднял голову и осекся. Атмосфера в квартире была наэлектризована до предела. Наталья стояла в коридоре, бледная, в одном полотенце, с мокрыми волосами, и ее трясло. Тамара Петровна, наоборот, выглядела как монумент правосудия посреди кухни.
— О, Женечка! — голос свекрови мгновенно изменился. Из властного и жесткого он стал елейным, дрожащим, полным материнской жертвенности. — Пришел, сынок! Устал, бедненький! А у нас тут… ой, даже не знаю, как сказать.
Она картинно прижала руку к груди, там, где предполагалось сердце.
— Что случилось? — Евгений нахмурился, переводя взгляд с матери на жену. — Наташа, почему ты так смотришь? Что стряслось?
— Спроси у своей мамы, что стряслось, — Наталья наконец обрела дар речи, хотя голос ее срывался на крик. — Спроси, куда делся твой ужин!
— Женечка, я только хотела как лучше! — запричитала Тамара Петровна, делая шаг к сыну и хватая его за рукав пиджака. — Наташа наварила какой-то жирной похлебки, там сала — во! Я ей говорю: «Наташенька, у Жени гастрит, ему нельзя такое, давай я легкий супчик сварю». А она как с цепи сорвалась! Кричит, вещами швыряется! Чуть не ударила меня, представляешь?
— Что?! — Евгений резко повернулся к жене. — Ты хотела ударить маму?
— Ты веришь ей? — Наталья отступила на шаг, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Женя, она вылила борщ в унитаз! Полную кастрюлю! Зайди в туалет, посмотри! Там всё в свекле! Она выбросила мои специи, она рылась в моих шкафах!
— Не кричи, — поморщился Евгений. — У меня голова раскалывается. Какой борщ, какой унитаз? Мама говорит, ты на нее кидалась. Это правда?
— Я на нее кидалась? — Наталья истерически хохотнула. — Да я только из душа вышла! Я захожу на кухню, а она мои продукты в мусорку сгребает! Это мой дом, Женя! Моя кухня! Почему я должна терпеть это вредительство?
— Не смей называть маму вредителем! — рявкнул Евгений. Он шагнул к Наталье, нависая над ней. — Она пожилой человек! Она приехала помочь! Ну вылила суп, ну и что? Значит, он правда был плохой. Мама в еде разбирается лучше тебя, она меня вырастила здоровым мужиком. А ты вечно какую-то экзотику готовишь, от которой потом живот крутит.
— Живот крутит? — Наталья смотрела на мужа широко раскрытыми глазами. — Ты же вчера уплетал лазанью и добавки просил! Ты же говорил, что вкусно!
— Врал, чтобы не обидеть! — отрезал он. — А мама о моем здоровье печется. И если она посчитала, что это есть нельзя — значит, нельзя.
Тамара Петровна за спиной сына довольно кивнула, вытирая несуществующую слезу уголком кухонного полотенца.
— Вот видишь, Женечка, какая она неблагодарная. Я ей говорю — давай научу, давай покажу. А она: «Это мой дом, пошли вон». Выгоняет мать родную! Грозилась с лестницы спустить!
— Я не говорила такого! — закричала Наталья. — Но сейчас скажу! Да, я хочу, чтобы она ушла! Немедленно!
Евгений схватил Наталью за руку чуть выше локтя. Его пальцы сжались больно, грубо, до синяков. Он дернул её к себе, заставляя замолчать.
— Закрой рот, — прошипел он ей в лицо. От него пахло несвежим кофе и чужим раздражением. — Ты совсем берега попутала? Выгонять мою мать? Из моего дома?
— Из моего дома, Женя, — процедила Наталья, пытаясь вырвать руку, но хватка мужа была железной. — Квартира моя. Бабушкина. Ты здесь прописан, но не собственник.
— Ах ты стерва расчетливая… — Евгений сжал руку еще сильнее, причиняя уже настоящую боль. Наталья вскрикнула. — Куском хлеба и крышей попрекаешь? Семья — это когда все общее! И мама — это святое! Ты сейчас же извинишься перед ней. За крики, за неуважение, за этот бардак. И пойдешь варить нормальный суп, который скажет мама.
— Отпусти мне руку, мне больно! — Наталья пнула его босой ногой по голени.
Евгений отшатнулся, рефлекторно разжав пальцы, но тут же замахнулся, словно собираясь дать пощечину. Наталья сжалась, закрывая лицо руками. Удара не последовало, но жест был красноречивее любых слов.
— Ты… ты чудовище, — выдохнула она, глядя на красные пятна, расплывающиеся на предплечье.
— Я мужик, — заявил Евгений, поправляя сбившийся пиджак. — И я требую уважения к себе и к своей матери. Если ты не умеешь себя вести, я тебя научу. Марш на кухню и делай, что сказано. А ты, мам, не плачь. Она сейчас успокоится и все исправит. У нее просто ПМС, наверное. Бешеная какая-то.
Тамара Петровна торжествующе шмыгнула носом.
— Ох, сынок, да не надо мне извинений, лишь бы у вас мир был. Я же только добра желаю. Пойду давление померю, а то сердце прихватило от такого крика…
Она медленно, с достоинством поплыла в гостиную, оставляя супругов в коридоре. Евгений смотрел на жену тяжелым, налитым злостью взглядом, ожидая подчинения.
Наталья потерла ноющую руку. Внутри у нее что-то оборвалось. Струна, на которой держался этот брак, лопнула с оглушительным звоном. Страх ушел. Осталась только ледяная, кристальная ясность. Она больше не будет варить «нормальные» супы. Она больше не будет молчать.
Она развернулась и пошла на кухню.
— Вот так бы сразу, — бросил ей в спину Евгений, принимая её уход за капитуляцию. — И чай мне сделай. Холодный, со льдом. Горло пересохло с вами ругаться.
Наталья стояла у столешницы, глядя на кружку с остатками утреннего чая. Жидкость была темно-коричневой, мутной, на поверхности плавала тонкая радужная пленка остывших эфирных масел бергамота. Раньше она бы вылила это не задумываясь и заварила свежий, ароматный, с лимоном и мятой. Но сейчас эта застоявшаяся, горькая жижа казалась ей идеальным напитком для сложившейся ситуации.
Рука выше локтя пульсировала тупой, ноющей болью. Наталья осторожно коснулась кожи — там, под тонкой тканью халата, который она накинула поверх мокрого тела, уже наливался свинцовой тяжестью уродливый синяк. След от пальцев человека, которого она еще час назад называла любимым мужем. Этот синяк стал точкой невозврата, чертой, перечеркнувшей семь лет брака.
— Ты долго там копаться будешь? — голос Евгения раздался прямо за спиной. Он вошел на кухню, по-хозяйски отодвинул стул и грузно опустился на него. — Мама расстроена, давление подскочило. Мне теперь еще в аптеку бежать. А ты даже чай подать не можешь по-человечески.
Наталья медленно повернулась. В руках она сжимала кружку. Евгений сидел, развалившись, ослабив узел галстука. На его лице не было ни тени раскаяния, только раздражение и усталая брезгливость, словно он общался не с женой, а с нерадивой прислугой, которую давно пора уволить, но жалко выгонять на мороз.
— Чай, — глухо произнесла Наталья.
— Да, чай. И извинения, — Евгений постучал пальцем по столу. — Я жду, Наташа. Мама ждет. Ты должна пойти в гостиную, встать перед ней и сказать, что была неправа. Что ты ценишь ее заботу. И что больше никакого своеволия на кухне не будет. Ты будешь готовить то, что скажет она. В конце концов, она вырастила меня, а ты… ты пока никого не вырастила.
Эти слова должны были унизить, растоптать, заставить почувствовать себя неполноценной. Раньше Наталья, возможно, заплакала бы, начала оправдываться. Но сейчас она смотрела на мужа и видела перед собой совершенно чужого, неприятного мужчину с одутловатым лицом и холодными рыбьими глазами.
— Ты хочешь чаю, Женя? — переспросила она, подходя к столу вплотную. — Холодного, как ты просил?
— Да давай уже, — он протянул руку, не глядя на нее, уткнувшись в телефон. — И иди извиняйся. Хватит характер показывать, не в том ты положении.
Наталья сделала глубокий вдох. В нос ударил запах его парфюма, смешанный с запахом борща, который все еще витал в квартире, напоминая о варварски уничтоженном ужине.
— Держи.
Она не стала протягивать ему кружку. Она просто резким, коротким движением выплеснула всё содержимое ему в лицо.
Темная жидкость веером разлетелась по воздуху. Холодные брызги ударили Евгения по глазам, по щекам, залили белоснежную рубашку, оставив на ней грязно-бурые разводы. Чаинки прилипли к его лбу и носу.
Евгений взревел, вскакивая со стула и роняя телефон. Он судорожно протирал глаза руками, размазывая чай по лицу.
— Ты что, больная?! — заорал он, отплевываясь. — Ты совсем рехнулась?! Глаза щиплет! Это же рубашка от «Hugo Boss»!
Наталья с грохотом опустила пустую кружку на стол. Керамика жалобно звякнула, но выдержала.
— Я не позволю твоей матери командовать на моей кухне и выбрасывать мои продукты! Это мой дом! Если ей не нравится, как я готовлю, пусть ест в ресторане или валит к себе!
— Да как ты смеешь… — Евгений наконец продрал глаза. Он выглядел жалко и смешно с прилипшим к щеке чайным листом, но в его взгляде горела настоящая ненависть. — Ты на кого рот открываешь? На мать? На меня? Я твой муж! Я глава семьи!
— Ты не глава семьи, Женя. Ты мамин сыночек, который в сорок лет не может шагу ступить без ее одобрения, — жестко отрезала жена. — Ты здесь никто. Ты здесь просто прописан, потому что я, дура, пожалела тебя, когда ты ныл, что тебе нужна московская прописка для работы.
Она шагнула к нему, и Евгений, неожиданно для себя, попятился. От этой маленькой женщины в халате исходила такая мощная волна агрессии, что ему стало не по себе.
— Ты забыл, где находишься? — продолжала Наталья, наступая. — Посмотри вокруг. Эти стены — это квартира моей бабушки. Этот стол купила я. Этот ремонт делала я, на свои деньги, пока ты «искал себя» и менял работы. Ты здесь гость. И твоя мама здесь — гость. Гости, которые нагадили хозяевам на стол и требуют добавки.
— Мы семья! — рявкнул Евгений, пытаясь вернуть контроль над ситуацией. — У нас все общее! По закону…
— По какому закону? — перебила она с злой усмешкой. — Квартира получена мной по наследству до брака. Ты к ней не имеешь никакого отношения. Никакого, Женя! Ты здесь живешь из милости. И моя милость закончилась ровно в тот момент, когда ты оставил мне синяк на руке.
Евгений бросил взгляд на её предплечье, где уже отчетливо проступала гематома, но тут же отвел глаза. Признавать вину он не собирался.
— Сама виновата, — буркнул он, отряхивая мокрую рубашку. — Довела. Истеричка. Я с тобой по-хорошему хотел, воспитывал…
— Воспитывал? — Наталья расхохоталась, и этот смех был страшнее крика. — Ты меня воспитывал? Собаку свою воспитывай! А я — взрослая женщина, хозяйка этого дома. И я больше не позволю устраивать здесь казарму имени Тамары Петровны.
— Да кто ты такая без нас? — Евгений попытался принять грозный вид, расправляя плечи, но мокрое пятно на груди портило весь эффект величия. — Одинокая баба с кошкой? Кому ты нужна будешь? Я зарабатываю, я деньги в дом несу!
— Ты несешь деньги маме на «лекарства», которые стоят как крыло самолета, а мы живем на мою зарплату, — напомнила Наталья ледяным тоном. — Хватит. Этот цирк окончен. Я терпела твои капризы, терпела твою маму, которая лезет в каждую дырку, но унитазный борщ и рукоприкладство — это финал.
В кухню, привлеченная шумом, заглянула Тамара Петровна. Увидев мокрого сына и разъяренную невестку, она картинно охнула и схватилась за дверной косяк.
— Женечка! Сынок! Она тебя кипятком ошпарила?! Убийца! Милицию надо вызывать!
— Вызывайте, — кивнула Наталья, поворачиваясь к свекрови. — Давайте вызовем. Я как раз сниму побои, покажу им синяки. И заодно напишу заявление о незаконном проникновении и порче имущества. Расскажу, как вы мои продукты уничтожали. Хотите?
Тамара Петровна мгновенно замолчала. Слово «побои» подействовало на нее отрезвляюще. Она знала, что сын бывает несдержан, и понимала, чем это может грозить его карьере.
— Наташа, ну зачем так сразу… — начала она, меняя тактику. — Ну поругались, ну с кем не бывает. Женя просто устал, он погорячился. Давай сядем, поговорим… Я же как лучше хотела…
— Нет, — Наталья подошла к окну и распахнула форточку, впуская холодный уличный воздух, чтобы выветрить запах борща и запах этого гнилого брака. — Разговоров больше не будет.
Она повернулась к ним обоим. Ее лицо было абсолютно спокойным, и это пугало больше всего.
— Вон, — сказала она тихо, но отчетливо. — Оба. Прямо сейчас.
— Ты шутишь? — Евгений нервно усмехнулся. — На ночь глядя? Куда мы пойдем?
— Мне плевать, — ответила Наталья. — В гостиницу. На вокзал. К маме в Саратов. Хоть под мост. Выметайтесь из моей квартиры.
— Я никуда не пойду! — взвизгнул Евгений, топнув ногой. — Я здесь прописан! Я имею право! Ты не можешь меня выгнать!
Наталья медленно подошла к ящику стола, где лежали инструменты. Она достала оттуда тяжелый разводной ключ, который остался после прихода сантехника.
— Юридически выселять тебя через суд я буду долго, это правда, — сказала она, взвешивая инструмент в руке. — Но замки я сменю сегодня. Прямо сейчас. И если вы не уберетесь добровольно через пять минут, я начну выкидывать ваши вещи в окно. И начну я с твоего компьютера, Женя. А потом полетит мамина шуба.
Евгений побледнел. Он знал Наталью семь лет и никогда не видел её такой. Но в её глазах сейчас была такая решимость, что он понял: она не блефует. Она действительно сделает это.
— Я считаю до трех, — произнесла Наталья, делая шаг в сторону спальни, где на столе мигал индикаторами системный блок игрового компьютера Евгения. — Раз.
Евгений дернулся, словно от удара током. Он прекрасно знал этот тон. Таким тоном Наталья когда-то объявляла, что увольняется с ненавистной работы, и через час она уже стояла с трудовой книжкой на улице. Она никогда не бросала слов на ветер. Компьютер был его единственной настоящей ценностью, его алтарем, за которым он проводил вечера, прячась от реальности в виртуальных танковых баталиях.
— Ты не посмеешь! — взвизгнул он, обгоняя её и вставая в дверном проеме растопырив руки, как вратарь-неудачник. — Он стоит сто тысяч! Я тебя засужу за порчу имущества!
— Два, — Наталья не остановилась. Она шла на него, сжимая в руке тяжелый разводной ключ, и в её глазах не было ни страха, ни сомнения. — Имущество в моей квартире, на которое нет чеков на твое имя, считается моим. А я со своими вещами могу делать что угодно. Хоть в окно, хоть в унитаз. Как твоя мама с моим борщом.
— Мама! — заорал Евгений, оборачиваясь к Тамаре Петровне, которая застыла в коридоре, прижав руки к необъятной груди. — Собирайся! Быстро! Она сейчас правда всё выкинет!
— Куда собираться, Женечка? Ночь на дворе! — охнула свекровь, но, увидев, как Наталья решительно отстраняет плечом её сына и тянется к проводам монитора, резво засеменила в гостевую комнату. — Господи, спаси и сохрани, бесноватая! Ведьма! Я так и знала, что ты порченая!
Наталья выдернула шнур питания из розетки. Компьютер погас, жалобно пискнув напоследок. Она повернулась к мужу.
— У вас десять минут. Чемоданы собирать будете на лестнице. Берите самое необходимое в пакеты и валите.
Она прошла на кухню, вытащила из нижнего ящика рулон плотных черных мешков для строительного мусора и швырнула их под ноги мужу.
— Это вам. Вместо чемоданов. Очень символично.
— Ты унижаешь нас… — прошипел Евгений, хватая пакеты дрожащими руками. Его лицо пошло красными пятнами, губы тряслись от бессильной злобы. — Ты за это ответишь. Ты приползешь ко мне, когда поймешь, что никому не нужна в свои тридцать пять. Старая, разведенная хабалка!
— Время пошло, Женя. Осталось девять минут, — Наталья демонстративно посмотрела на настенные часы. — Потом я вызываю слесаря, и мы меняем личинку замка. А всё, что останется в квартире, полетит следом за вами с третьего этажа. И мне плевать, на чью машину упадут твои трусы.
Начался хаос. В квартире воцарилась суета, напоминающая эвакуацию при пожаре, только вместо огня их подгоняла ледяная ненависть хозяйки дома. Евгений метался по спальне, сгребая в черные мешки одежду прямо с вешалками, зарядки, какие-то бумаги. Он пыхтел, матерился сквозь зубы, запихивая ботинки в пакет с рубашками. Весь его лоск слетел, оставив лишь суетливого, жалкого мужичка, которого выгнали из теплого угла.
Из соседней комнаты доносилось бурчание Тамары Петровны. Она не столько собиралась, сколько пыталась утащить всё, что плохо лежит. Наталья заметила, как свекровь сунула в свою сумку набор гостевых полотенец.
— Положите на место, — рявкнула Наталья, появляясь в дверях.
Тамара Петровна вздрогнула и выронила полотенца.
— Да больно надо! Тряпки твои дешевые! — взвизгнула она, застегивая молнию на пухлой сумке. — Женечка, ты видишь, как она с матерью? Ты мужик или кто? Дай ей по морде, чтоб знала свое место!
Евгений вывалился в коридор, волоча по полу набитые мешки и системный блок под мышкой. Он был взмылен, растрепан, а на щеке засыхали липкие потеки чая, которые он так и не успел смыть.
— Пошли, мама, — буркнул он, не глядя на жену. — Не трогай говно, вонять не будет. Пусть подавится своей квартирой. Мы сейчас такси вызовем, поедем к тете Любе. А завтра я ей устрою веселую жизнь.
Наталья стояла у входной двери, держа её распахнутой настежь. Из подъезда тянуло сыростью и запахом табака.
— Вон, — коротко бросила она.
Тамара Петровна, проходя мимо, специально задела Наталью плечом, да так сильно, что та покачнулась.
— Чтоб тебе пусто было, змея, — прошипела свекровь, брызгая слюной. — Бог всё видит! Накажет он тебя за сироту-мужа и за мать-старушку! Одна сдохнешь, и стакана воды никто не подаст!
— Лучше сдохнуть от жажды, чем пить из ваших рук, — парировала Наталья, не сдвинувшись с места.
Евгений остановился на пороге. Он попытался принять гордую позу, но с мусорными мешками в руках это выглядело карикатурно.
— Ты пожалеешь, Наташа, — сказал он, пытаясь вложить в голос угрозу. — Я подам на раздел имущества. Я заберу половину всего, что мы купили. Микроволновку, телевизор…
— Забирай, — перебила она. — Хоть сейчас забирай. Только уходи. Исчезни из моей жизни.
Он сплюнул на коврик у двери — тот самый, который Наталья выбирала неделю назад с надписью «Welcome» — и шагнул на лестничную площадку.
— Дура, — бросил он напоследок. — И борщ твой — дерьмо.
Наталья с наслаждением захлопнула тяжелую металлическую дверь прямо перед их носами. Щелкнул один замок, второй, третий. Лязг металла прозвучал как самая прекрасная музыка. Затем она накинула ночную задвижку, которую невозможно открыть снаружи ключом.
За дверью послышался глухой удар — видимо, Евгений пнул дверь ногой — и удаляющиеся, шаркающие шаги, сопровождаемые громким, визгливым голосом Тамары Петровны, которая уже на весь подъезд рассказывала невидимым слушателям о неблагодарной хамке, выгнавшей родных людей на улицу.
Наталья прислонилась спиной к двери и медленно сползла вниз, сев на корточки. В квартире повисла тишина. Но это была не та звенящая, пугающая тишина одиночества, которой пугают женщин. Нет. Это была тишина покоя. Тишина очищения.
Она посидела так минуту, слушая, как гулко бьется собственное сердце. Рука всё еще болела, напоминая о хватке мужа, но эта боль отрезвляла.
Наталья встала, прошла на кухню. На столе стояла пустая кружка. На полу темнели капли чая. В воздухе всё еще витал слабый, почти выветрившийся запах того самого борща, который стал катализатором её свободы.
Она достала ведро, налила воды и щедро плеснула туда хлорки. Едкий, резкий запах химии мгновенно перебил все остальные ароматы — запах мужского одеколона, запах старых духов свекрови, запах кухонного скандала.
Наталья опустила тряпку в воду, не надевая перчаток. Ей хотелось чувствовать, как жжет пальцы, как грубая ткань скользит по полу, стирая следы чужого присутствия. Она мыла пол с остервенением, сантиметр за сантиметром, вымывая из своего дома грязь, предательство и глупость, которые копились годами.
Когда она закончила, было уже далеко за полночь. Квартира пахла стерильной чистотой. Наталья подошла к окну, закрыла форточку и посмотрела на улицу. Там, внизу, в свете фонаря, никого не было. Черные мешки, крики, угрозы — всё это растворилось в ночи.
Она была одна. В своей квартире. На своей кухне. И завтра она сварит себе кофе. С корицей, с кардамоном, с чем захочет. И никто не посмеет сказать ей, что это неправильно.
Наталья улыбнулась своему отражению в темном стекле. Это была злая, усталая улыбка, но это была улыбка свободной женщины. Она достала телефон и набрала номер круглосуточной службы по вскрытию и замене замков.
— Алло? Да, мне нужно срочно сменить личинку. Прямо сейчас. Я заплачу двойной тариф. Да, я жду.
Она положила телефон на стол и впервые за вечер почувствовала зверский голод. Наталья открыла холодильник, достала кусок сыра, банку оливок — тех самых, которые Тамара Петровна не успела выкинуть — и начала есть прямо так, стоя у открытой дверцы, жадно и с аппетитом. Жизнь, определенно, начиналась заново…
