— Сережа, ты не брал синюю бархатную коробочку из комода? — Лена стояла в дверном проеме кухни, сжимая в руке пустой футляр, обтянутый потертым от времени бархатом. Её голос не дрожал, он был неестественно ровным, плоским, как кардиограмма покойника.
Сергей сидел за столом, широко расставив ноги в вытянутых на коленях спортивных штанах. Перед ним стояла тарелка с наспех сделанными бутербродами: толстые ломти батона, щедро намазанные майонезом, и кругляши докторской колбасы, по краям уже начавшие заветриваться. Он держал кружку с чаем, от которой валил пар, и смотрел что-то в телефоне, лениво листая ленту новостей большим пальцем. На вопрос жены он даже не поднял головы, лишь дернул плечом, продолжая жевать.
— Какую коробочку? — спросил он с набитым ртом, не отрываясь от экрана. — Там их у тебя миллион. Весь комод завален твоим барахлом.
Лена сделала шаг вперед. Внутри у неё всё сжалось в тугой, ледяной ком. Она полчаса собиралась на юбилей к Ирке, накручивала локоны, гладила вечернее платье, которое надевала раз в год. И вот, финальный штрих — бабушкины серьги с рубинами и тяжелая, витая цепочка старого советского золота. Вещи, которые она берегла как зеницу ока, надевая только по великим праздникам. Открыв ящик, она сразу почувствовала неладное: вещи лежали чуть иначе, не так аккуратно, как она привыкла. А открыв футляр, увидела лишь продавленные следы на белом атласе подкладки. Пустота смотрела на неё темными углублениями, где раньше сверкало золото.
— Ту самую, Сережа. С бабушкиным гарнитуром, — Лена подошла к столу и с грохотом опустила пустую коробочку прямо перед его тарелкой. Майонез с бутерброда капнул на клеенку. — Где золото?
Сергей наконец-то оторвался от телефона. Он медленно прожевал кусок, громко глотнул чай и посмотрел на жену взглядом, в котором читалась скука пополам с раздражением. Так смотрят на надоедливую муху, которая мешает послеобеденному отдыху. Он не выглядел испуганным, не выглядел виноватым. Он выглядел человеком, которого отвлекли от важного дела ради какой-то ерунды.
— А, это… — он потянулся за вторым бутербродом. — Ну, нету их. Сдал я их.
Лена замерла. Ей показалось, что она ослышалась. Слова мужа прозвучали так обыденно, словно он сказал «вынес мусор» или «купил хлеба». В кухне пахло жареным луком и дешевым табаком, этот запах вдруг стал невыносимо резким, до тошноты.
— Что значит «сдал»? — переспросила она, чувствуя, как холодеют кончики пальцев. — Куда сдал? В химчистку? В ремонт?
— В ломбард, Лена, в ломбард, — Сергей откусил огромный кусок и начал жевать, глядя на неё в упор. Его челюсти двигались размеренно, ритмично. — Сашке деньги нужны были срочно. Он там в историю влип, пацаны серьезные на счетчик поставили. Ему перекрыться надо было до зарплаты, иначе бы прессанули жестко. А у меня на карте голяк, сам знаешь, получка только через неделю.
Лена смотрела на то, как двигается его кадык при глотании. Она пыталась уложить в голове услышанное. Её муж, человек, с которым она делила постель и быт пять лет, просто взял её личные вещи, память о покойной бабушке, и отнес их ростовщикам, чтобы покрыть долги своего бестолкового брата. Сашка, этот вечный неудачник, который в свои тридцать лет нигде не работал дольше месяца и постоянно занимал деньги, снова вляпался, а расплачиваться пришлось ей.
— Ты… ты украл мои вещи? — выдохнула она.
Сергей поперхнулся чаем, закашлялся, а потом с грохотом поставил кружку на стол. Его лицо налилось красным, но не от стыда, а от возмущения.
— Ты слова-то выбирай! — рявкнул он, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Какое «украл»? Мы муж и жена, у нас всё общее. Я взял то, что лежало без дела.
— Что ты сделал?!
— Я продал твои золотые сережки и цепочку! А что они без дела лежали?! Моему брату нужно долг отдать, его коллекторы прессуют! Семья — это главное, а ты свои побрякушки в могилу не заберешь! И не смей реветь! Ты должна радоваться, что помогла моему брату, жадная ты курица!
Лена смотрела на него широко открытыми глазами. Ей казалось, что она видит его впервые. Этот человек в растянутой майке, с крошками на губах, рассуждал о её наследстве как о своей собственности. Он не просто не раскаивался — он считал, что совершил благородный поступок.
— Это память, Сережа… — прошептала она, опираясь рукой о край стола, чтобы не упасть. Ноги стали ватными. — Бабушка их в блокаду сохранила… Она мне их на совершеннолетие подарила… Как ты мог?
— Ой, да хорош уже, а! — Сергей махнул рукой, словно отгоняя назойливое жужжание. — Началось… «Память», «блокада»… Ты давай без этого пафоса. Семья — это главное, а ты свои побрякушки в могилу не заберешь. Живым помогать надо, Лена! Сашке реально голову оторвать обещали. А ты тут сопли разводишь. И не смей реветь! Ты должна радоваться, что помогла моему брату, жадная ты курица!
Он снова уткнулся в телефон, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Для него проблема была решена: деньги найдены, брат спасен, а жена просто капризничает из-за ерунды. Лена смотрела на его склоненную голову, на редеющие волосы на макушке, и чувствовала, как внутри, вместо слез, начинает подниматься что-то горячее и темное. Это была не обида. Это было презрение.
Она медленно перевела взгляд на пустую бархатную коробочку, лежащую на липкой клеенке стола. Следы от сережек на белом атласе напоминали два пустых глаза, смотрящих на неё с укоризной. Сергей спокойно доедал бутерброд, уверенный в своей правоте и безнаказанности. Он даже не понимал, что только что, между двумя глотками чая, уничтожил нечто большее, чем просто ювелирные украшения.
— Значит, семья — это главное? — тихо спросила Лена, и в её голосе появились металлические нотки, которых Сергей, увлеченный просмотром смешного видео, даже не заметил.
— Главное, главное, — буркнул он, не поднимая глаз. — Чай налей, остыл уже. И не стой над душой, на праздник опоздаешь.
Лена стояла неподвижно. В кухне гудел холодильник, тикали настенные часы в виде тарелки, за окном шумели машины. Обычный вечер. Обычная квартира. И совершенно чужой человек, сидящий на её табуретке.
Лена механически взяла чайник. Её руки дрожали, и струя кипятка плеснула мимо кружки, ошпарив Сергею палец. Он с шипением отдернул руку, стряхнул капли на пол и зло посмотрел на жену. В этом взгляде не было ни капли раскаяния за содеянное, лишь раздражение на то, что ему посмели испортить комфортный перекус.
— Ты чего творишь, безрукая? — рявкнул он, дуя на покрасневшую кожу. — Совсем ослепла от своей жадности?
— Жадности? — переспросила Лена, чувствуя, как внутри закипает истерика, но она из последних сил держала её в узде. Ей хотелось кричать, бить посуду, но вместо этого она говорила тихо, почти шепотом, что пугало даже больше. — Сережа, это были единственные вещи, которые у меня остались от бабушки Веры. Она умерла, когда мне было двенадцать. Эти серьги она надевала только по большим праздникам. Она мне рассказывала, как дед подарил их ей на рождение мамы. Это не просто «рыжье», как ты выражаешься. Это история моей семьи. А ты отнес их в ломбард, как какой-то краденый хлам?
Сергей закатил глаза, всем своим видом показывая, насколько ему наскучил этот разговор. Он схватил со стола салфетку, вытер палец и снова потянулся к бутерброду. Его спокойствие было непробиваемым, как броня танка.
— Ой, ну хватит уже, а? Ну сколько можно ныть? — он говорил с набитым ртом, и крошки летели на стол. — «История», «память»… Ты в каком веке живешь, Ленка? Сейчас двадцать первый век, рыночные отношения. Вещь стоит ровно столько, сколько за неё дают в скупке. Твои «исторические» цацки потянули на сорок штук. Как раз хватило, чтобы проценты перекрыть и часть основного долга Сашке закрыть. Ты бы видела его лицо, когда я деньги привез. Пацана реально трясло. А ты тут про какую-то бабушку Веру вспоминаешь, которой уже сто лет в обед как нет на свете. Мертвым побрякушки не нужны, Лена. Они нужны живым.
— А почему живой Сашка сам не работает? — голос Лены сорвался, став на октаву выше. — Ему тридцать два года, Сережа! Он здоровый лось! Почему я должна расплачиваться своими вещами за то, что он опять проигрался или вложился в какую-то очередную пирамиду? Почему ты не спросил меня? Это мои вещи! Мои!
Сергей резко перестал жевать. Он медленно положил недоеденный бутерброд на тарелку, вытер руки о свои спортивные штаны и встал. В тесной кухне он сразу навис над Леной, подавляя её своим присутствием. От него пахло несвежим потом и дешевым дезодорантом.
— Ты берега-то не путай, — сказал он тихо, глядя ей прямо в глаза. — «Моё», «твоё»… Мы семья, Лена. У нас бюджет общий. Или ты забыла, как я тебе на сапоги добавлял в прошлом году? Тогда ты про «моё» не кричала. А сейчас, когда брату помощь нужна, ты сразу в собственницу заиграла? Сашка — родная кровь. У него сейчас черная полоса. Его кинули, подставили. Он хотел как лучше, бизнес замутить, чтобы подняться, а его развели как лоха. И кто ему поможет, если не я? Мать с отцом на пенсии, у них и так копейки. А мы с тобой молодые, заработаем еще. Купишь ты себе новые серьги, еще лучше прежних.
— Ты не понимаешь… — Лена отступила на шаг к раковине, упираясь поясницей в холодный край столешницы. — Дело не в том, чтобы купить новые. Дело в том, что ты взял без спроса. Ты украл у меня. Ты вор, Сережа. Ты живешь с вором, который прикрывается благими намерениями.
Лицо Сергея перекосило. Слово «вор» ударило его по самолюбию сильнее, чем пощечина. Он ударил кулаком по столу так, что подпрыгнула сахарница, рассыпав белые крупинки по скатерти.
— Закрой рот! — заорал он, брызгая слюной. — Ты смеешь называть меня вором в моем доме? Я спасал брата! Ты хоть понимаешь, что они могли с ним сделать? Ему угрожали пальцы переломать! А ты трясешься над куском металла! Да я тебя саму продам, если понадобится, чтобы семью вытащить! Ты, мелочная дура, даже не понимаешь, что такое настоящие проблемы. У тебя в голове только шмотки да цацки!
Лена смотрела на мужа и видела перед собой совершенно незнакомого человека. Злость исказила его черты, сделала их уродливыми, грубыми. В его глазах не было ни любви, ни уважения, только фанатичная преданность своему брату-неудачнику и презрение к ней, женщине, которая посмела встать между ним и его «святым долгом».
— Ты серьезно? — прошептала она. — Ты продашь меня?
— Не утрируй, — Сергей фыркнул, немного сбавив тон, но агрессия никуда не делась. Он снова сел на стул, демонстративно закинув ногу на ногу. — Я к тому говорю, что вещи — это тлен. Сегодня есть, завтра нет. А люди — это ресурс. Ты должна была сама предложить помощь, если бы была нормальной женой. А ты… эгоистка. Только о себе думаешь. «Как я на юбилей пойду без сережек?» Да всем плевать на твои уши! И вообще, скажи спасибо, что я только золото взял.
— Что? — Лена замерла.
— Что слышала, — Сергей усмехнулся, и эта улыбка была страшнее любого крика. — Там долг еще висит. Проценты капают каждый день. Если Сашка до конца месяца не разрулит, придется еще чем-то жертвовать. Я вот на твою шубу норковую смотрю. Висит она в шкафу, моль кормит. Ты её за зиму раза три надела. А вещь дорогая, ликвидная. В ломбарде за неё полтинник дадут, не меньше. Так что ты не расслабляйся, Ленка. Если надо будет — и шубу загоню. Семья дороже понтов.
Лена почувствовала, как земля уходит из-под ног. Шуба была её мечтой, на которую она копила два года, откладывая с премий и подработок. Она купила её сама, без единой копейки помощи от Сергея. И теперь он сидел здесь, на их общей кухне, и планировал распоряжаться её имуществом так, словно это были его личные вещи.
— Ты не посмеешь, — прошептала она, но в глубине души понимала: посмеет. Еще как посмеет.
— Посмею, — кивнул Сергей, откусывая очередной кусок бутерброда. — И даже не спрошу. Я мужик, я решаю проблемы. А ты должна меня поддерживать, а не истерики закатывать. Иди умойся, на тебя смотреть страшно. Вся тушь потекла, как у клоуна. И на день рождения не опаздывай, а то подумают, что у нас в семье разлад. А у нас всё отлично. Просто небольшие временные трудности.
Он отвернулся к окну, считая разговор оконченным. Лена стояла, глядя на его сутулую спину, обтянутую застиранной футболкой. В голове стучала одна мысль: он не остановится. Он вынесет из дома всё, лишь бы его драгоценный братик мог дальше жить в свое удовольствие. Она жила с человеком, для которого она была не женой, а просто еще одним активом, который можно обналичить в случае нужды. И эта мысль была страшнее пропажи любых сережек.
Лена вылетела из кухни, словно ошпаренная. Её накрыло холодное, тошнотворное осознание: если он сдал вещи в ломбард, значит, должен быть залоговый билет. Шанс выкупить, шанс вернуть память, пока эти бездушные перекупщики не переплавили бабушкино наследство в безликие слитки. Она метнулась в прихожую, где на вешалке висела его куртка — прокуренная кожанка, которую он не снимал уже третий сезон.
Сергей, поняв её маневр, тяжело поднялся со стула и, шаркая тапками, поплелся следом. Его раздражало, что жена не успокаивается, что она продолжает копошиться, нарушая его покой после «героического» спасения брата.
— Не смей рыться по моим карманам! — рявкнул он, когда Лена уже вывернула один карман, вытряхнув на пол горсть мелочи, зажигалку и смятые чеки. — Ты совсем берега потеряла? Это личное пространство!
— Личное пространство? — Лена подняла на него глаза, полные злых слез. В руках она сжимала мятую розовую бумажку — квитанцию. — А комод мой — это общественное место?
Она судорожно разглаживала бумагу, пытаясь разобрать цифры. Взгляд прыгал по строчкам: «Лом золота 585 пробы… Вес… Сумма…».
— «Изделие принято как лом»? — прочитала она, и голос её дрогнул. — Сережа, почему как лом? Это же антикварная работа! Там камни настоящие!
Сергей вырвал у неё из рук куртку и небрежно повесил её обратно.
— Потому что так быстрее, дура! Если сдавать как изделие, они там оценку проводят полчаса, лупой своей тычут, царапины ищут. А Сашка ждать не мог. Ему деньги нужны были «вчера». Мне плевать на художественную ценность, мне нужен был кэш. Сразу. На руки.
Лена смотрела на сумму в квитанции. Тридцать пять тысяч рублей. Тридцать пять тысяч за то, что стоило в три раза дороже даже по весу, не говоря уже о памяти.
— Ты отдал их за копейки… — прошептала она. — Ты просто выбросил их.
— Я получил ровно столько, сколько нужно было, чтобы закрыть вопрос, — отрезал Сергей. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, и ковырял в зубах зубочисткой, которую прихватил с кухни. — Сашка выдохнул, понимаешь? Человек впервые за месяц спать будет спокойно.
Лена перевела взгляд на другой чек, который выпал вместе с залоговым билетом. Это был чек из супермаркета, пробитый всего два часа назад. «Коньяк «Старый Кенигсберг», нарезка мясная, лимоны, кола…» Сумма — три с половиной тысячи.
Мир вокруг Лены качнулся. Она медленно подняла чек, показывая его мужу.
— А это что? — спросил она тихо. — Это тоже долг? Коллекторы просили коньяк и колбасу?
Сергей даже не смутился. Наоборот, он расправил плечи, словно его уличили в чем-то, чем стоит гордиться.
— А это мы стресс снимали! — заявил он с вызовом. — Ты хоть представляешь, что мы пережили? Сашку трясло как осиновый лист. Мы сели, по-мужски, выпили, поговорили. Я должен был брата успокоить, поддержать. Или ты думаешь, мы должны были на сухую сидеть после такого напряга?
— Ты пропил мои серьги… — Лена произнесла это не как вопрос, а как приговор. Внутри у неё что-то оборвалось с глухим звоном. — Ты сдал память о моей мертвой бабушке как лом, получил копейки, а на сдачу купил пойло, чтобы нажраться со своим братом-неудачником? Ты пил и жрал на мои слезы, Сережа?
— Заткнись! — Сергей шагнул к ней, и в тесном коридоре стало нечем дышать. — Не смей называть Сашку неудачником! Он просто ищет себя! А ты… ты мелочная, жадная баба! Я, может, жизнь человеку спас, а ты мне три тысячи на коньяк жалеешь? Да я зарабатываю, я имею право расслабиться!
— Ты зарабатываешь? — Лена горько усмехнулась, и этот смех был страшнее крика. — Ты три месяца сидишь на голом окладе, потому что премии лишили за прогулы. Я тяну коммуналку, я покупаю продукты. А ты берешь моё и пропиваешь!
Сергей побагровел. Правда колола глаза, и от этого его ярость вспыхнула, как сухая трава. Он выхватил у неё из рук чеки, смял их в кулак и швырнул в угол.
— Да пошла ты со своей коммуналкой! — заорал он так, что в серванте в комнате задребезжали стекла. — Я мужик в этом доме! Я решаю, что продавать, а что покупать! Не нравится? Вали! Только учти, квартиру я не отдам, здесь и мои метры есть!
Он схватил с тумбочки ту самую бархатную коробочку, которую Лена принесла из кухни, и с силой запустил её в стену. Футляр ударился об обои, отскочил и упал на пол, раскрывшись, как мертвая раковина.
— Вот тебе твоя память! — орал Сергей, тыча пальцем в пустой футляр. — Пустое место! Как и ты сама! Ноль без палочки! Сидишь тут, строишь из себя аристократку. «Бабушка, блокада…» Тьфу! Надо было и кольцо твое обручальное сдать, всё равно толку от тебя никакого. Жена должна мужа поддерживать, а не пилить из-за куска золота!
Лена смотрела на пустую коробочку на полу. Ей казалось, что это не футляр упал, а её жизнь разбилась об эту грязную, давно не крашенную стену прихожей. Она вдруг поняла, что перед ней стоит не просто хам. Перед ней стоит враг. Человек, который не остановится ни перед чем. Сегодня серьги, завтра шуба, послезавтра он вынесет телевизор, а потом, может быть, и её саму выставит за дверь, если Сашке понадобится закрыть очередной «вопрос».
— Я не пойду на день рождения, — сказала она неожиданно спокойно.
— Конечно, не пойдешь! — торжествующе гаркнул Сергей, думая, что сломил её волю. — Сиди дома и думай над своим поведением! И чтобы ужин нормальный был, а не эти твои полуфабрикаты. Сашка, может, вечером заскочит, надо поляну накрыть. У нас еще осталось, на что погулять.
Он развернулся и пошел в комнату, громко топая. Лена осталась стоять в полутемной прихожей. В нос бил запах его перегара, смешанный с запахом её духов, которыми она надушилась час назад, собираясь на праздник. Она смотрела на пустую коробочку и понимала: точки возврата больше нет. Квитанции нет — он её порвал или спрятал. Вещей нет. Денег нет. Есть только этот душный коридор и зверь в соседней комнате, который считает, что одержал победу.
Но он ошибся. Он думал, что раздавил её, заставил смириться. А на самом деле он просто освободил её от последних иллюзий. Лена медленно наклонилась и подняла пустой футляр. Пальцы побелели, сжимая бархат.
— Сашка заскочит… — повторила она его слова шепотом. — Поляну накрыть…
В её голове, где еще пять минут назад царил хаос и ужас, вдруг стало кристально чисто и пусто. План созрел мгновенно. Страшный, злой план, рожденный отчаянием и ненавистью. Если для него вещи — это просто ресурс, который можно уничтожить ради прихоти, значит, и она имеет право распорядиться ресурсами в этом доме по своему усмотрению.
Она шагнула в сторону кладовки, где Сергей хранил то, что ценил больше всего на свете. Больше жены, больше квартиры, почти так же сильно, как своего брата.
Лена распахнула дверь кладовки. В нос ударил густой запах резины, машинного масла и старой пыли. В углу, заботливо упакованные в жесткие чехлы, стояли «святыни» Сергея — его спиннинги. Он трясся над ними больше, чем над собственным здоровьем. Японский карбон, сверхлегкие катушки, плетеные шнуры по цене хорошего платья. Он покупал их тайком, с премий, которые «урезали», или занимал у друзей, чтобы потом отдавать с общего бюджета под видом «ремонта машины».
Она схватила охапку чехлов. Они были легкими, почти невесомыми, но сейчас в руках Лены они налились тяжестью свинца. Она не чувствовала страха, только холодную, расчетливую решимость хирурга, ампутирующего гангренозную конечность.
Лена вошла в зал. Сергей полулежал на диване, закинув ноги на журнальный столик, и громко смеялся над чем-то в телевизоре. Увидев жену с его сокровищами в руках, он поперхнулся смехом и резко сел, выронив пульт.
— Ты чего удумала? — его голос дрогнул, в нем промелькнул животный испуг. — А ну положи на место! Это не игрушки!
Лена молча подошла к открытому окну балкона. Вечерний ветер ворвался в душную комнату, раздувая шторы. Она медленно расстегнула молнию на самом дорогом чехле, достала черный, лакированный бланк спиннинга и посмотрела на мужа.
— Ты сказал, вещи — это тлен, Сережа, — произнесла она тихо, но каждое слово падало в тишину комнаты как камень. — Ты сказал, что семья важнее. Что живым помогать надо. Мне сейчас очень плохо, Сережа. Мне нужно снять стресс. Как тебе с коньяком.
— Не смей! — заорал он, вскакивая с дивана. Его лицо пошло красными пятнами. — Ленка, не дури! Эта палка тридцатку стоит! Я её полгода ждал из Японии!
— Тридцатку? — Лена усмехнулась. — Дешевле, чем память о моей бабушке. Но ты прав, это просто углепластик. Мусор.
Она уперла колено в середину удилища и резко дернула концы на себя. Раздался сухой, отвратительный хруст, похожий на звук ломающейся кости. Дорогой карбон разлетелся на куски, острые щепки брызнули в разные стороны. Лена швырнула обломки на пол, прямо под ноги подбегающему мужу.
— Сука! — взвыл Сергей, падая на колени перед обломками. Он хватал куски углепластика дрожащими руками, пытаясь сложить их вместе, словно это могло помочь. — Ты что наделала, тварь?! Ты убила его!
— Я убила вещь, — холодно ответила Лена, доставая следующий спиннинг. — А ты убил нас. Чувствуешь разницу?
Сергей вскочил и бросился на неё, пытаясь вырвать оставшиеся чехлы. Он толкнул её в плечо, грубо, больно. Лена отшатнулась, ударившись спиной о балконную раму, но устояла. В её глазах полыхнуло бешенство. Она со всей силы размахнулась и ударила оставшимися в чехлах удилищами об угол стены. Звук ломающегося инвентаря смешался с звоном разбившейся вазы, которую зацепило концом чехла.
— Не смей меня трогать! — закричала она так, что Сергей замер. — Ты продал мои серьги, чтобы твой братец-наркоман мог и дальше жить красиво! Ты смеешься надо мной! Ты жрешь на мои деньги! Так получай! Вот тебе твоя рыбалка! Вот тебе твои «мужские радости»!
Она вытряхнула содержимое чехлов — обломки, кольца, куски пробки — прямо на ковер. Потом схватила с полки коробку с катушками. Сергей попытался перехватить её руку, но она, извернувшись, с силой швырнула коробку в телевизор.
Удар был страшным. Тяжелая металлическая катушка врезалась в центр плоского экрана. По матрице мгновенно разбежалась паутина трещин, изображение мигнуло, пошло цветными полосами и погасло. В наступившей тишине было слышно только тяжелое дыхание двух людей, ставших врагами.
— Ты… ты конченая… — прохрипел Сергей, глядя на черный, мертвый экран и кучу мусора на полу, которая еще минуту назад была его гордостью. — Ты мне за это ответишь. Ты каждую копейку отработаешь. Я тебя на счетчик поставлю, поняла? Ты у меня кровью харкать будешь, пока не выплатишь!
Он стоял посреди комнаты, сжимая кулаки, готовый ударить. Его глаза налились кровью, вены на шее вздулись. Это был не муж. Это был коллектор, бандит, чужой мужик, у которого отняли любимую игрушку.
— А ты продай меня, — Лена выпрямилась, поправляя растрепавшиеся волосы. Страх ушел окончательно. Осталась только пустота и брезгливость. — Ты же обещал. Продай меня, продай шубу, продай почку. Только вот незадача, Сережа… Документы на квартиру у мамы моей лежат. А шубу я сейчас порежу ножницами, как ты порезал мою душу. И ты останешься с носом. И со своим долбаным Сашкой.
— Вон, — просипел Сергей. — Пошла вон из моего дома. Чтобы духу твоего здесь не было.
— С удовольствием, — Лена перешагнула через обломки спиннинга, валявшиеся как кости скелета. — Только это не твой дом. Ты здесь никто. Ты приживалка, которая ворует у жены.
Она пошла в спальню, чтобы собрать сумку. Сергей остался стоять в разгромленной гостиной. Он опустился на колени, подбирая с пола блестящую ручку от катушки, и вдруг завыл — тягуче, мерзко, по-бабьи. Не из-за жены, которая уходила. Не из-за разрушенной семьи. Он выл над своим разбитым карбоном, над своей поруганной собственностью.
Лена закидывала вещи в сумку, не разбирая — трусы, кофты, зарядку от телефона. Руки тряслись, но она не плакала. Слез не было. Было только четкое понимание: она жила с чудовищем. И чтобы это понять, нужно было потерять бабушкины серьги. Дорогая плата за прозрение, но, кажется, единственно возможная.
Она вышла в коридор, одетая, с сумкой через плечо. Сергей сидел на полу в зале, баюкая обломки. Он даже не повернул головы.
— Ключи на тумбочке, — бросила она. — Замок я сменю завтра. Не уйдешь — вызовут наряд. И поверь, мне будет плевать на твою репутацию.
Дверь захлопнулась с сухим металлическим щелчком. В квартире повисла тишина, нарушаемая только скулежом взрослого мужика, который потерял свои игрушки, но так и не понял, что потерял человека. На полу, среди осколков дорогого пластика и стекла, лежала невидимая черта, через которую они оба переступили, чтобы больше никогда не вернуться назад. Скандал закончился. Началась война, в которой не будет победителей, только выжженная земля…
