После смерти жены Людовик XVIII сделал признание, которого от него едва ли ожидали. При жизни супруги его имя связывали с другой женщиной, а чувства к самой Марии-Жозефине он почти не показывал.
В декабре 1810 года, через несколько недель после её смерти, Людовик написал герцогу д’Аваре:
«Признаюсь, я и не сознавал, как сильно любил королеву».
Марии-Жозефины Савойской уже не было в живых. Она умерла 13 ноября, вдали от Франции, где ей так и не довелось занять королевский трон. Лишь после её смерти муж обнаружил в своей жизни пустоту, которую прежде принимал за привычку.
Придворная молва любит ясные роли: нелюбимая жена, блистательная фаворитка, старый влюблённый король. Письма Людовика разрушают эту удобную расстановку. Одна женщина разделила его молодость, вкус к интриге и первые годы изгнания. Другая появилась, когда он уже стал старым, больным королём и каждое утро требовало от него почти физического мужества.
В каждой из трёх связей он искал то, чего ему недоставало в самом себе. Что же связывало его с этими женщинами — любовь, привычка или потребность быть понятым?
Он пережил революцию, казнь брата, двадцать три года скитаний, возвращение Бурбонов, Сто дней Наполеона и вторую реставрацию. Современникам удобно было видеть в нём грузного гурмана, неподвижного и насмешливого. За этой наружностью скрывался расчётливый политик, много читавший, прекрасно владевший словом и умевший ждать.
В 1814 году он согласился править по конституционной Хартии и сохранил многие перемены, принесённые революционной эпохой. Он оказался последним французским монархом, умершим на престоле. А началась его семейная история с брака, в котором от двух молодых людей ожидали прежде всего детей.
Принцесса, которая должна была родить наследника
Четырнадцатого мая 1771 года шестнадцатилетний граф Прованский Луи-Станислас-Ксавье женился в Версале на семнадцатилетней Марии-Жозефине Савойской. Она была дочерью будущего короля Сардинии Виктора Амадея III. Союз продолжал династическое сближение Бурбонов и Савойского дома: сестра невесты Мария-Тереза позднее стала женой графа д’Артуа, будущего Карла X.
Версаль встретил савойскую принцессу без снисхождения. Здесь внешность женщины рассматривали почти как государственную обязанность, а малейшая неловкость за утренним туалетом становилась придворной новостью. В донесениях сардинского посла отцу принцессы появлялись советы внимательнее следить за зубами, волосами и одеждой.
Мемуаристы повторяли насмешки над её цветом лица, фигурой и манерами. Версаль, кажется, запомнил её туалет лучше, чем её книги. Такие свидетельства многое говорят о жестокости двора, хотя далеко не всегда о самой Марии-Жозефине.
Она знала литературу, собирала книги и обладала живым умом. В первые годы супруги вместе появлялись на праздниках, устраивали любительские спектакли, катались на санях и, кажется, старались сделать назначенный им брак пригодным для жизни. Две беременности в 1774 и 1781 годах закончились выкидышами. После каждого из них исчезала ещё одна надежда на ребёнка и вместе с ней ещё одна причина для близости.
Положение Марии-Жозефины осложняло соседство с Марией-Антуанеттой. Жёны двух братьев соперничали за место в семейной иерархии, а вокруг обеих складывались партии. Император Иосиф II, брат французской королевы, после поездки в Париж назвал графиню Прованскую «клубком интриг». Его отзыв был пристрастен, но точно передавал атмосферу двора, где родственные обиды быстро становились политическими.
Со временем супруги стали жить всё более раздельно. Мария-Жозефина полюбила свой павильон в Монтрёе, сад и уединение. Людовик нашёл общество, в котором снова почувствовал себя лёгким и остроумным.
Анна де Бальби: фаворитка до революции
Анна де Бальби поступила фрейлиной к графине Прованской в 1780 году. Она была замужем, умна, язвительна и умела превращать разговор в оружие. Очень скоро при дворе её стали считать фавориткой Людовика. Слово «любовница» звучит определённее, чем позволяют документы: они уверенно показывают доверие, ежедневную близость и заметное политическое влияние.
Для Анны в Версале был устроен сад, известный теперь как парк Бальби. Искусственные гроты, извилистые дорожки и нарочито дикая зелень создавали маленький мир, спрятанный от этикета. Там граф Прованский мог на несколько часов забыть, что остаётся младшим братом короля и человеком, которому едва ли достанется корона.
Революция разрушила этот укромный декор. В июне 1791 года Людовик и Мария-Жозефина бежали из Франции разными путями. В эмигрантском Кобленце Анна снова оказалась рядом с графом Прованским и стала одной из влиятельных дам маленького двора без страны. К её расположению обращались просители и дипломаты; через неё надеялись добиться решения принца.
Их разрыв произошёл уже в изгнании. Во время долгой разлуки Анна родила близнецов, отцом которых Людовик быть не мог. Источники расходятся в подробностях этой истории. Для бездетного Людовика известие, должно быть, звучало особенно жестоко: его брак остался бездетным, а близкая ему женщина родила детей, которые не могли быть его.
После этого прежняя связь распалась. Анна осталась в прошлом вместе с садами Версаля и той жизнью, где граф Прованский ещё мог забывать о судьбе своей семьи.
Королева без королевства
В 1791 году бегство супругов ещё не означало окончательной разлуки. Оба добрались до Австрийских Нидерландов, встретились в Намюре, затем жили при эмигрантском дворе. Позднее их дороги снова разошлись: Людовик оказался в Вероне, Мария-Жозефина — в Турине.
В июне 1795 года в парижской тюрьме умер десятилетний сын Людовика XVI. Для роялистов граф Прованский стал Людовиком XVIII, а его жена — королевой Франции. Короны у них не было, дворца тоже; существовали лишь титул, несколько чемоданов и упрямое убеждение, что история однажды повернёт назад.
Рядом с Марией-Жозефиной оставалась её придворная дама Маргарита де Гурбильон. Памфлеты и позднейшие мемуары приписывали женщинам любовную связь. Столь же охотно молва называла возлюбленным Людовика его преданного друга герцога д’Аваре.
Придворные сплетники редко позволяли сильной привязанности оставаться дружбой. Убедительных доказательств сексуального характера обеих связей нет. Гурбильон при этом бесспорно стала для королевы ближайшим человеком и помогала ей выдерживать нищету, переезды и одиночество.
В 1799 году Людовик потребовал, чтобы жена приехала в Митаву. Там готовилась свадьба их племянницы, дочери казнённых Людовика XVI и Марии-Антуанетты, и присутствие королевы придавало церемонии династическую законность. Муж поставил условие: Гурбильон не должна появляться при дворе.
Мария-Жозефина отправилась в путь вместе с подругой. По распоряжению Людовика их экипажи разлучили; Гурбильон задержали и выслали. Королева прибыла в Митаву в дорожном платье, плакала перед придворными и отказывалась переодеваться.
Семейная сцена превратилась в государственный конфликт: изгнанный монарх мог управлять лишь несколькими комнатами чужого дворца, но именно там потребовал полного повиновения от женщины, которую почти всю жизнь держал на расстоянии.
Через год Мария-Жозефина уехала на воды в Бад-Пирмонт. Потом были Варшава, новое пребывание в Митаве и очередная разлука. В Англию Людовик прибыл в 1807 году, жена присоединилась к нему в августе 1808-го. В Хартвелл-хаусе семья французских Бурбонов жила на средства британского правительства, соблюдая дворцовый церемониал среди английских лугов.
Здоровье Марии-Жозефины быстро ухудшалось. Перед смертью, по свидетельствам близких, она поблагодарила мужа за заботу и попросила простить ей боль, причинённую за годы брака. Людовик простился с ней без публики. В письме от 2 декабря 1810 года он признался д’Аваре, что прежде не сознавал силы своей привязанности.
Королеву торжественно похоронили в Вестминстерском аббатстве, а в 1811 году её останки перевезли в собор Кальяри. До возвращения Бурбонов во Францию оставалось три года.
Зоэ дю Кайла: близость при дворе
Весной 1814 года Людовик XVIII въехал в Париж. Ему было пятьдесят восемь лет. Полнота, подагра и слабость ног уже превращали каждое публичное появление в испытание, но ум сохранял ясность. Он читал донесения, спорил с министрами и пытался удержать равновесие между наследием революции и требованиями ультрароялистов, мечтавших вернуть старый порядок.
Зоэ-Виктория Талон, графиня дю Кайла, впервые была представлена ему около 1817 года. Дочь бывшего генерального адвоката Парижского парламента и воспитанница пансиона мадам Кампан, она с 1802 года состояла в несчастливом браке с графом Ашилем де Баши дю Кайла. У супругов было двое детей, за опеку над которыми шла тяжба. Ко двору Зоэ пришла просить защиты.
Легенда позднее превратила эту аудиенцию в заранее разыгранную сцену соблазнения: красавица плачет, старый король растроган, заговор ультрароялистов удаётся с первой попытки. Действительность развивалась медленнее. Людовик стал принимать графиню по средам, затем между ними завязалась почти ежедневная переписка.
Они обсуждали литературу, историю, религию и политику. Часть тем и доводов подсказывал Зоэ виконт Состен де Ларошфуко, принадлежавший к партии ультрароялистов. Так личная близость постепенно превратилась в канал политического влияния.
Характер этой связи остаётся предметом споров. Современники охотно называли Зоэ последней любовницей короля. Многие историки считают их отношения платоническими: телесное состояние Людовика, содержание переписки и порядок встреч скорее говорят о потребности в доверительном собеседнике. Молодая женщина приносила в его комнаты внимание, лёгкость и ощущение, что он всё ещё способен нравиться.
Главным препятствием для ультрароялистов оставался любимый министр короля Эли Деказ. После убийства герцога Беррийского 13 февраля 1820 года правые обвинили либеральный курс министра в создании атмосферы, сделавшей преступление возможным. Убийца, ремесленник Луи-Пьер Лувель, действовал один, но его преступление дало противникам Деказа оружие.
Людовик долго сопротивлялся давлению двора и семьи, затем принял отставку министра, пожаловал ему герцогский титул и отправил послом в Лондон. Зоэ участвовала в этой борьбе, хотя приписывать ей одной падение Деказа было бы столь же соблазнительно, сколь и неверно. После 1820 года её влияние действительно усилилось.
Поздняя литература любит считать деньги фавориток. Так появились рассказы о десятках тысяч франков после каждого свидания, драгоценностях, спрятанных в причёске, и восьми миллионах на убранство дворца. Надёжных документальных подтверждений у этих историй нет. Крупный подарок всё же был. В 1823 году Людовик передал графине новый замок Сен-Уан, возведённый на месте, связанном с декларацией 1814 года. По воспоминаниям Ларошфуко, король сказал ей:
«Дитя моё, помните: Сен-Дени недалеко от Сен-Уана. Вы будете там молиться обо мне».
Сен-Дени был королевской усыпальницей. В подарке уже звучало прощание.
*
Шестнадцатого сентября 1824 года Людовик XVIII умер после долгой болезни, сопровождавшейся подагрой и гангреной. Зоэ удалилась в Сен-Уан, занималась имением, поддерживала сельское хозяйство и местные предприятия. Её последующие годы мало напоминали вихрь светских развлечений, придуманный поздними пересказами.
Кому подарить розы
Мария-Жозефина дала Людовику династическое имя, общий опыт изгнания и ту близость, которую он заметил лишь после утраты. Анна де Бальби стала союзницей его молодости, когда остроумие и интрига ещё казались способом победить судьбу. Зоэ дю Кайла вошла в жизнь короля на закате, когда ему требовались внимательный слушатель и посредник между ним и всё более чужим двором.
Ни одну из этих историй нельзя свести к удобной роли «нелюбимой жены» или «красавицы-фаворитки». Брак, привычка, честолюбие, нежность и политический расчёт в них постоянно менялись местами.
Из всех свидетельств этой истории самым точным мне кажется один короткий вопрос. Весной 1811 года Людовик увидел в саду белую камелию, купленную когда-то ко дню рождения жены. Рядом набирали бутоны розовые кусты. В письме д’Аваре от 1 апреля он спросил:
«Кому теперь я подарю розы?» — написал Людовик.
При жизни Мария-Жозефина, вероятно, не услышала от него ничего столь простого. Признание пришло тогда, когда отвечать на него было уже некому.
Людовик пережил жену почти на четырнадцать лет. При дворе появлялись новые доверенные лица, возникали новые слухи, историки назначали ему новых возлюбленных. Но розы, о которых он вспомнил после её смерти, остались без хозяйки.
А вы поверили бы такому запоздалому признанию?
