«Ничего — прежде меня, ничего — после меня, ничего — кроме меня». Мария Башкирцева начала вести дневник в 7 лет, а покинула этот мир уже в 25. Это не просто история о художнице, а исповедь человека, который знал: времени почти нет — и поэтому его нельзя тратить.
Побеги, разводы и семейные тайны
Мария Башкирцева родилась в 1858 году в украинском имении Гавронцы. На бумаге её семья считалась благородной: отец, дворянин Константин Башкирцев, мать — из рода богатых помещиков. Но за красивым фасадом приличия скрывался целый ворох всевозможных проблем: скандалы, непонимание, измены, перерастающие в холодное противостояние. Уже через два года после свадьбы родители девочки развелись, и мать переехала к своим родителям и младшей сестре.
Отец девочки не смирился с таким оскорблением: мало того, что от него ушла жена, да еще и детей с собой прихватила – неслыханная дерзость! Поэтому, когда Мусе было семь лет, он выкрал её и младшего брата Павла из дома деда и перевёз в своё поместье. Их прятали, слуги стояли на страже, письма игнорировались. Только угрозы судебного разбирательства заставили его вернуть детей матери. Страшное дело, хочу я вам сказать.
И, как вы поняли, после развода жизнь семьи не стала спокойнее – а даже скорее наоборот. В жизни Мусиной матери появился богатый ухажёр, который вроде бы собирался сделать ей предложение. Но в последний момент он, по слухам, был обманом обручен с младшей сестрой Анастасией — его напоили перед венчанием и вывели под руку в церковь с другой девушкой. А еще через несколько месяцев мужчина умер, оставив молодой жене весьма приличное наследство. Разумеется, остальные родственники богача с таким положением не смирились: посыпались обвинения в уб и йстве, судебные тяжбы, скандалы.
Чтобы уберечь свое внезапное состояние, чудесная семейка быстренько собралась и уехала во Францию со всем своим капиталом – за бугром оно показалось им как-то спокойнее. И именно во Франции Мария начала вести свой дневник, благодаря которому мы знаем и помним ее до сих пор.
Французская юность
Надо признать, что девство юной Марии Башкирцевой полно противоречий. С одной стороны было непреходящее самолюбование. Я почитала выдержки из ее дневника, и была искренне удивлена таким отношением к жизни у совсем еще маленькой девочки. Только посмотрите на эти строки:
«Мы проводим день в восхищениях мною. Мама восхищается мной, княгиня Ж. восхищается мной»
«Если бы я была королевой, народ обожал бы меня»
«В Бадене я впервые познала, что такое свет и манеры, и испытала все муки тщеславия»
С другой стороны, отношения внутри семьи были далеки от идеальных. Мать и тетка страдали лудоманией, к тому же они постоянно ввязывались в скандалы. Дядя от нечего делать занимал себя распитием горячительных напитков, и весьма рано компанию в этом сомнительном занятии ему стал составлять Мусин брат. Ссоры и крики были постоянными спутниками милого семейства. Однажды дошло до того, что родственники назвали Марию незоконнорожденной – ведь она родилась через семь месяцев после свадьбы. Вся честная компания регулярно переезжала с места на место – обычно это приходилось делать после очередного общественного позора.
Стоит ли говорить, что приличным юношам общаться с Марией просто запрещали?
Девочка с большими планами
Несмотря на сомнительную домашнюю атмосферу, девочка была активной, энергичной и самостоятельно, без всяких дополнительных пинков, тянулась к знаниям.
Она училась легко: французский, английский, немецкий, итальянский, латынь — всё давалось ей без особого труда. В 12 лет она сочинила собственный философский трактат о счастье. Из-за постоянных переездов возможности отдать девочку в приличное учебное заведение не было, но Мария проявила завидное упорство и даже естественные науки осваивала самостоятельно по собственноручно разработанной программе. И пусть ее образование не было систематическим, но зато неплохо расширило горизонт ее познаний, развило мышление и сделало интересной, многогранной личностью.В это время ее самолюбование еще не ушло на второй план. В дневниках Муся писала буквально следующее:
«Сегодня вечером после ванны я сделалась вдруг такой хорошенькой, что провела двадцать минут, глядя на себя в зеркало».
«Ничего — прежде меня, ничего — после меня, ничего — кроме меня».
Но даже в её дерзости чувствовалась тревога: слишком много вокруг примеров, как легко рушатся мечты.
Первые удары: болезнь и потеря голоса
Мария очень хотела стать оперной певицей. Она училась вокалу, готовилась к сцене, строила планы о дебюте в Италии. Но болезнь вмешалась в ее жизнь очень рано. Уже в подростковом возрасте у неё начались проблемы с горлом — постоянные воспаления, кашель, слабость. Вполне возможно, именно тогда, в ее юные 16 лет, в организм попал туберкулез и начал свое черное дело. Врачи сначала запретили ей петь, потом — танцевать, а потом — вообще слишком напряжённо думать, считая, что любое усилие усугубляет болезнь.
На последнее предписание Муся, разумеется, просто наплевала. Раз уж жизнь лишила ее возможности петь, она составила другой план. И записала в дневнике:
«Если я не стану великой художницей, моя жизнь не имеет смысла».
И она добилась того, к чему так стремилась. Ей удалось поступить в Академию Жюлиана (Académie Julian) — это была одна из первых частных художественных школ в Париже, куда допускали женщин. Там преподавали те же академические основы, что и в официальной Школе изящных искусств (École des Beaux-Arts), но без дискриминации по полу.
Париж, работа и первая выставка
В Париже Мария Башкирцева почувствовала себя одновременно на своём месте и среди чужих. Уроки живописи были тяжёлыми: анатомия, натурные этюды, бесконечные исправления. Мария старалась работать как можно больше, хотя болезнь уже напоминала о себе. Постепенно нарциссическая самовлюблённость в ее дневниках уступает место тревоге и сомнению.
Вот что она записала в один из дней:
«Все, что я сделала за эту неделю, так гадко, что я сама ничего не понимаю».
Самокритика и нетерпение к себе стали постоянными спутниками. Но, как ни странно, именно они, а не врождённый талант, заставляли её работать еще усерднее и расти над собой.
Мария писала по 8–10 часов в день, несмотря на слабость, болезнь и постоянную тревогу, что она недостаточно хороша.
«Я прихожу в совершенное отчаяние от всего, что делаю… Каждый раз, как только вещь окончена, я готова начать всё сначала. Всё это никуда не годится»
Она копировала анатомические таблицы, работала с живой натурой, посещала занятия по композиции, покупала атласы, скелеты, руководства по анатомии, ночами мучалась от видений, что ей приносят тр упы для препарирования.
Помимо непосредственно живописи, она занималась исследованиями и писала очерки на тему искусства. Чтобы публиковать свои статьи, Мария взяла псевдоним Поль Борель. Мужское имя позволяло ей без стеснения говорить о вещах, которые женщинам обсуждать не полагалось. Она писала о Бастьене-Лепаже, Милле, Коро, спорила с новыми течениями и иногда высмеивала поверхностность модной живописи. Тогда женщинам вообще не полагалось иметь «вкус» — уж тем более судить работы мужчин вслух. Мария делала это публично — и уверенно.
И награда нашла своего героя. Одна из первых выставленных работ, «Жан и Жак — дети приюта», получила одобрение критиков, а журнал «Всемирная иллюстрация» напечатал картину на обложке. Победы следовали одна за другой.
Бастьен-Лепаж: друг и зеркало
Одним из важнейших людей в жизни Марии стал художник Жюль Бастьен-Лепаж. Они познакомились на балу в 1882 году. Сначала он показался ей невзрачным — низкого роста, с мягкими чертами лица. Но его картины, полные тишины и странной силы, завораживали её.
Лепаж стал её другом, наставником, почти идеалом.
«С ним хочется обращаться как с товарищем, но картины его стоят тут же и наполняют зрителя изумлением, страхом и завистью», — писала Муся.
Они часто виделись, говорили об искусстве, обсуждали работы друг друга. И, возможно, чувствовали в себе еще кое-что общее — осознание, что времени мало.
Болезнь и письма Мопассану
Тем временем болезнь Марии прогрессировала. Чахотка безжалостно разрушала ее организм. Появились первые слухи о её глухоте, кашель стал постоянным. Врачи запрещали ей писать маслом, чтобы она не вдыхала пары от краски, но Мария упрямо продолжала работать:
«Если у меня слабые глаза, я возьмусь за скульптуру», — уверяла она себя.
В 1884 году, уже тяжело больная, она начала переписку с известным писателем – самим Ги де Мопассаном. Письма были полны иронии, шуток, поддразниваний. Мария писала ему анонимно, представляясь то юной красавицей, то старой консьержкой. Мопассан в ответ сначала кокетничал, потом раздражался. В одном из последних писем он написал:
«У меня нет желания знакомиться с вами. Боюсь, что вы безобразны».
Мария ответила сухо и сдержанно, сохранив в этом переписном романе дистанцию, которая позволяла ей остаться собой.
Кто-то говорит, что писатель прекрасно знал, с кем имеет дело, а кто-то наоборот утверждал, что он находился в неведении и сладостном томлении от предвкушения личной встречи с неведомой обольстительницей. Впрочем, очно они так и не познакомились. И к счастью для Марии – де Мопассан тогда уже болел си ф и лисом.
Последние картины и прощание
Когда стало понятно, что сил почти не осталось, Мария написала «Автопортрет с палитрой» — бледная, серьёзная, с тем гордым взглядом, который знал каждый, кто её встречал. Это было не столько прощание, сколько вызов миру: я всё ещё здесь, я ещё что-от могу.
Она умерла 31 октября 1884 года, в возрасте двадцати пяти лет (скорее 26, но все равно свой 26-й день рождения она не отпраздновала). Через всего пять недель вслед за ней ушёл ее друг, наставник и образец для подражания Жюль Бастьен-Лепаж. Он уже достаточно долго страдал от окнкологического заболевания, впрочем, пожил он подольше Марии – аж целых 36 лет.
На её похоронах дом был затянут белой тканью, а гроб покрыт цветами. Из окна своей мастерской за процессией молча наблюдал смертельно больной Лепаж.
Ги де Мопассан, услышав о её смерти, сказал:
«Это была единственная роза в моей жизни, чей путь я усыпал бы розами, если бы знал, что он будет так короток».
Судьба дневников и память
После смерти Марии её мать решила опубликовать дневники, предварительно попытавшись уничтожить значимую их часть — те страницы, где Муся слишком откровенно писала о любви, разочаровании, обиде на общество.
Опубликованные записки стали литературной сенсацией: их читали в России, Франции, они были необыкновенно популярны в Америке. Валерий Брюсов признавался, что Мария Башкирцева говорила его голосом. Цветаева посвятила ей свой первый сборник стихов. Василий Розанов, напротив, называл её гениальной, но «испорченной» душой.
Мать, помимо того, что вымарала большУю часть ее дневников, пыталась мухлевать с датой рождения дочери и скостить ей два года. Ей казалось, что смерть в 23 года гораздо трагичнее смерти в 25, а она уж очень хотела быть матерью талантливого, непорочного юного ангела. Слава Богу, исследователи нашли в архиве подлинник ее дневников, так что, как только его переведут на русский язык, у нас будет возможность ознакомиться с незацензуренной версией ее истории.
Большая часть её картин была уничтожена во Вторую мировую войну. Но те, что уцелели, хранятся сегодня в Лувре, в Русском музее, в Ницце. И в каждом автопортрете — в её серьёзных глазах, в нервной линии кисти — остаётся то, что Мария боялась потерять больше всего: свидетельство, что она действительно жила.
