Зима 1940 года в Москве была одной из самых холодных, и особенно морозный день выпал на 16 января. Тогда температура упала до -43 градусов, от холода лопались трубы, фруктовые деревья на дачах москвичей погибали от морозов, а на улице не было ни души — лишь изредка на дорогах можно было увидеть проезжающие машины.
И именно в этот день по улице брела 40-летняя женщина, которая направлялась в элитный писательский дом в Лаврушенском переулке, напротив Третьяковки. Звали её Валерия Лиорко. У неё была довольно тяжелая жизнь: бывшая дворянка, отца которой арестовали и расстреляли после революции, точно так же она потеряла своего любимого мужа Олега Паля, да и сама три года провела в ссылке в Сибири.
От былой, дворянской жизни остались только воспоминания. Теперь же Валерия была нищей, едва сводила концы с концами. В этот морозный день она вышла на улицу в стареньком, потёртом драповом пальто, в местами дырявом платьице до самых ног, и в обычных деревенских калошах, в которые она заранее запихала вату, чтобы не отморозить ноги.
Валерии срочно требовалась любая работа, потому что её мама тяжело болела и нуждалась в лекарствах, а тут ей как раз предложили поработать секретарём известного 67-летнего писателя Михаила Пришвина, «певца русской природы».
Когда женщина наконец дошла до писательского дома, ей стало невыносимо стыдно. В парадной висела венецианская люстра невероятной красоты, вокруг — мебель красного дерева, стены были украшены картинами известных художников. А она явилась в это богатое место в драной одежде. Но отступать было уже некуда. Валерия поднялась на шестой этаж, где её уже поджидал Пришвин, выглядывая из приоткрытой двери.
Писатель пригласил её в свой кабинет и налил чай, в который щедро плеснул коньяку, чтобы гостья согрелась. И пока она дрожащими руками пыталась отпить хотя бы глоточек согревающего напитка, Пришвин открыл шкаф и начал выкладывать перед ней стопки папок с исписанными листами.
— С этим вы будете работать, — объяснил он. — Это мои личные дневники, и вы первая их прочтёте. Каждый листок нужно перепечатать.
— Но как же вы можете доверить столь личные вещи совершенно незнакомому человеку? Надо же для такого дела стать друзьями, если уж приниматься за него, — ответила ошарашенная гостья.
Пришвин тут же изменился в лице, сказав, что ни о какой дружбе и речи идти не может — либо соглашайтесь работать, либо идите прочь. Потом он долго рассказывал о себе и своём творчестве, называл себя «великим писателем», вёл себя, как вспоминала сама Валерия, как настоящий барин.
К работе женщина должна была приступить на следующий день, но, выходя из квартиры писателя, она подумала, что больше никогда не переступит порог этого дома. Слишком уж высокомерный начальник, да ещё и хам, каких она ещё не встречала. Тогда Валерия и подумать бы не посмела, что она проживёт с этим человеком всю оставшуюся жизнь.
Когда Валерия вернулась домой, она увидела свою больную мать в совсем уж плохом состоянии. Достать лекарства для угасающей матери нужно было любой ценой. Времени искать другую работу не оставалось, поэтому Валерия всё-таки пришла к Пришвину на следующий день. Себя она успокаивала тем, что работёнка-то не пыльная — сиди и стучи по клавишам, платят хорошо, ну а если высокомерный хозяин квартиры будет что-то бубнить — да и чёрт бы с ним, пусть бубнит.
И вот она снова оказалась в его квартире. Впервые села за машинку и схватилась за листки с личными записями. Ничего интересного в этих дневниках не было — в основном писатель описывал природу, животных, за которыми наблюдал из окна квартиры, в подробностях записывал скучные разговоры с чиновниками и другими писателями. Валерия даже не вникала в суть написанного — печатала автоматически, позёвывая от скуки.
Но спустя несколько дней этой не самой весёлой работы она обратила внимание на довольно-таки любопытные записи на этих листочках. Этот самый высокомерный Пришвин писал о самом себе. Там он не называл себя «великим», не рассказывал о своём «гениальном творчестве».
В дневниковых записях он называл себя жалким, одиноким человеком, который никогда в жизни не чувствовал настоящей любви. Валерия приоткрыла для себя тайны его личной жизни. Оказалось, что Пришвин женат и имеет детей, но живёт он от них давно отдельно и семье, кажется, совсем не нужен. Его супруга Ефросинья Бадыкина, как, собственно, и родные дети, обращается к нему только по одному-единственному поводу — тянут деньги.
Вот жизнь моя с Фросей, — писал Пришвин в дневнике. — Она — прекрасный экземпляр первобытного человека во всей его цельности. Но у неё нет никакого понимания моего духа. Моё творчество для неё — блажь или средство к жизни. Она не может войти в мой мир. И я всю жизнь одинок, хотя у меня есть семья. Моя любовь к ней — это любовь к земле, к корням, но крыльев в этой любви нет.
Валерия теперь внимательно читала дневники писателя. Часто в этих строчках она узнавала саму себя — одинокого, несчастного человека, которому не хватает любви. Если бы кто-то зашёл в комнату, где она работала, наверняка заметил бы, как она сидит над этими листочками и горько плачет. Пришвин вот заходил и замечал. И пусть они толком не разговаривали друг с другом, писатель начал видеть в Валерии не просто секретаря, работающего над его дневниками, а человека, который его понимает. Человека, которого ему так не хватало.
Писатель специально стал приносить ей листки дневника, которые изначально не хотел никому показывать — там было самое сокровенное. На листки он выплевывал всю свою обиду на жизнь и людей, которые его окружали.
От того высокомерного писаки не осталось и следа. Теперь Пришвин стоял позади Валерии и наблюдал за её эмоциями от прочитанного. Какие-то моменты объяснял, рассказывал то, чего в дневниках не было. Шло время, и Пришвин начал приглашать Валерию на прогулки по вечерней Москве, рассказывая всё новые и новые подробности и слушая истории из её жизни.
Вскоре писатель принёс Валерии (или Ляле, как он стал её называть) свежие листки, на которых ещё не успели высохнуть чернила. И женщина, читая эти записи, не могла поверить своим глазам.
Вчера вечером Ляля разбирала мои старые рукописи. Смотрю на неё и не верю своему счастью: в комнате сразу стало тепло, ушел этот многолетний, грызущий кости холод. Какое же это чудо, что на пороге старости Бог послал мне не просто помощницу, а родную душу, дышащую со мной в один такт.
Мне бы хотелось эту любовь мою к Вам понять как настоящую молодую любовь, самоотверженную, бесстрашную, бескорыстную. Могу ли? Пусть даже сейчас не могу, но я хочу бороться за это новое свое большое счастье и быть победителем… Я хочу быть лучшим человеком и начать с Вами путешествие в неведомую страну, где господствует не томящееся «я“, как теперь, а торжествующее и всепобеждающее «мы“.
С этих строк и начался их роман, длиною в целую вечность. Но не все этому роману были рады. В квартире Пришвина жила помощница Анисья, которая приходилась племянницей его официальной жене Ефросинье. Её привезли из какой-то глухой деревни, чтобы она помогала писателю по хозяйству и постепенно налаживала свою жизнь в Москве. Эта помощница в письме рассказала своей тётке о том, что писатель, кажется, влюбился в свою секретаршу Валерию.
И что началось… Семья Пришвина совершенно не хотела делить наследство и деньги с какой-то молодой зазнобой, пришедшей в дом их кормильца. Они начали присылать Валерии пугающие письма, в которых угрожали облить её кислотой, уничтожить, втоптать в землю. В один день Ефросинья приехала со взрослыми сыновьями Львом и Петром к Пришвину, и накинулась на мужа на глазах его близкого друга — критика Иванова-Разумника. К счастью, Валерия в тот день находилась в своей квартире с больной матерью, иначе ей бы точно досталось похлеще, чем самому писателю.
Тем временем жена Пришвина решила остаться в его квартире в Лаврушенском переулке. С утра до ночи, абсолютно каждый день, она устраивала безумные сцены — бросалась в мужа тарелками, рвала на нём волосы, запугивала тем, что бросится из окна. Пришвин даже вызвал кремлёвских врачей во главе с психиатром Краснушкиным, чтобы безумную жену принудительно увезли в психушку, но врачи лишь сказали, что у неё легкая истерия, поэтому отправлять её на лечение смысла нет.
Всё это время Валерия от греха подальше находилась дома, но и туда дотягивалась алчная семейки Пришвина. Его сыновья названивали ей и покрывали матом, угрожали встретить и избить на улице. Они досконально изучали её, получая информацию о ней через влиятельных друзей. И узнали о её прошлом — о том, что она бывшая дворянка, которая успела побывать в ссылке. Сын Лев сказал отцу прямо в лицо: «Бабу твою мы уберем через НКВД». Они сели писать политический донос, придумав байку о том, что Валерия состоит в тайной антисоветской организации и планирует совершить революцию. Её бы запросто посадили за решётку, но повезло, что у Пришвина в окружении было немало хороших юристов, которые смогли доказать, что Валерия ничего преступного не совершала и ни в каких организациях не состоит. В те дни Пришвин написал в дневнике:
Торговля продолжается. Мои дети превратили меня во вьючного осла. Чтобы очистить квартиру в Лаврушинском от этого ада, я должен отдать им всё. Пусть забирают загорский дом (оценили в 70 тысяч рублей), пусть забирают деньги. Обязался выплачивать Павловне по 500 рублей ежемесячно, лишь бы она съехала в ту двухкомнатную квартиру, которую я ей нанял. Я буквально покупаю свою свободу за золото. Но Ляля стоит миллиардов, и если надо будет остаться нищим в рваном пальто — я останусь им, но с ней.
А 5 мая 1940-го года появляется новая запись:
Вчера Павловна наконец съехала. В квартире остался разгром, вывезена куча вещей, но главное — ушел этот грызущий холод, который они источали. Ляля прибирала кабинет. Мы заперли дверь на замок, сели у окна. На душе — как после тяжелой артиллерийской бомбежки, но мы уцелели. Наша любовь прошла крещение огнем и грязью. Теперь — только вперед, в творчество, подальше от этой московской склоки.
От этой, как выразился сам писатель, «московской склоки» они с Валерией сбежали в деревню Дунино под Звенигородом, где приобрели небольшой домик. О, каким счастливым было их деревенское затворничество! Они вместе работали над поэмой «Фацелия» и циклом «Лесная капель», и эти работы принесли им невероятный успех. В свободное от работы время Валерия и Пришвин вместе отправлялись на рыбалку, охоту или просто гуляли по лесам, приобнимая друг друга.
Пришвин, несмотря на свой возраст (а ему было почти семьдесят), колол дрова и собственноручно делал ремонт их ветхого домика. А Валерия в это же время продолжала работать на веранде над его рукописями, наблюдая за любимым.
В это счастливое время до них доносилось эхо тех самых московских склок, от которых они бежали. Ефросинья и сыновья всё никак не унимались — просили больше денег, выставляли новые требования. Валерия первой читала эти письма и сжигала их в печи при муже: «Не нужно тебе этого видеть. Там ничего, кроме злости, нет».
Тот самый дневник, над которым Валерия так долго работала стал их общим дневником, и теперь его может прочитать любой желающий. Этот дневник они назвали: «Мы с тобой. Дневник любви». Именно так одинокое пришвинское «я» превратилось в торжествующее «мы», которое тянулось 14 лет.
Валерия Лиорко пережила мужа на четверть века. Весь остаток жизни она посвятила служению памяти о любимом, работая над его незаконченными произведениями. Она часто вспоминала тот день, когда Михаил Пришвин покинул этот мир. Случилось это 16 января 1954 года. Ровно в тот же день, когда они впервые встретились. Несмотря на то, что писатель находился в очень плохом состоянии (у него был рак желудка), он тогда нашёл в себе силы пошутить, глядя Валерии в глаза: «Если бы только мог встать — налил бы тебе чай с коньяком».
