Евгений Стеблов: «Дедушка не выходил без галстука даже на кухню, а самое страшное ругательное слово у него было «беспардонно…»

В коммунальной квартире на две семьи маленький Женя видел каждое утро одну и ту же картину: пожилой человек в наглаженной рубашке и галстуке выходил на общую кухню, медленно чистил яблоко тонкой, не рвущейся лентой и неторопливо его съедал.

Виктор Павлович Стеблов, инженер-путеец дореволюционной выучки, никогда не позволял себе показаться домашним без галстука. Внук смотрел на него с тем особым детским вниманием, которое запечатлевает мелочи навсегда. Самым крепким словом, которое произносил дед, было «беспардонно». Когда Виктор Павлович хотел выразить высшую степень негодования, он именно так и говорил, и этого было достаточно, чтобы все в семье понимали серьёзность момента.

После 1917 года дед в анкетах писал «из служащих» и не афишировал происхождение. Прадед, Павел Павлович Стеблов, ещё до революции возглавлял мужскую гимназию в Рыбинске, имел чин действительного статского советника, потом руководил ржевской и меленковской гимназиями. Эта родовая память передалась Жене почти бессловесно, через посадку головы и манеру держать вилку.

Семья Стебловых жила в типичной московской коммуналке, где у них было всего две смежные комнаты. В одной комнате, проходной, обитали отец с матерью и сам Женя. В другой жили дед Виктор Павлович и бабушка Мария Семёновна.

Отец, Юрий Викторович, всю жизнь проработал радиоинженером на «почтовом ящике», то есть на закрытом оборонном предприятии. Мать, Марта Борисовна, была учительницей, потом директором школы, заведующей аспирантурой одного закрытого института. Соседи по дому называли семью интеллигентами. Это слово в коммунальном быту того времени могло звучать и как уважительная характеристика, и как лёгкая насмешка, в зависимости от того, кто его произносил.

Сам Женя был ребёнком созерцательным. Он не лез в драку, не носился по двору с гиканьем, хотя бороться, если уж припирали, умел. Его естественное состояние, как он сам потом вспоминал, состояло в том, чтобы стоять, чуть приоткрыв рот, и наблюдать. Эта способность долго и внимательно смотреть на людей, на их жесты и интонации, потом стала фундаментом профессии.

КУКЛЫ ИЗ КЛИЗМ И ПИСЬМО ОБРАЗЦОВУ

Лет в пять Женя получил от отца домашний кукольный театр и пропал в нём на долгие годы. К школьным годам это превратилось в почти профессиональное занятие. Он мастерил кукол сам, из подручных материалов. Для головы шли клизмы, для туловища, папье-маше. Глаза покупал в зоомагазине, стеклянные шарики, что вставляют чучельники.

– Зря смеёшься, это очень удобная штука, клизма, – говорил он много лет спустя, когда об этих опытах его расспрашивали в эфире.

Перепробовав всё, что можно было сделать в одиночку, Женя написал письмо Сергею Образцову. И его, мальчишку, провели за кулисы старого здания Театра кукол на площади Маяковского.

Это было первое настоящее закулисье в его жизни, и он, без всякого преувеличения, был там единственным профессионалом-кукловодом среди ровесников. У него имелась даже собственная конструкция, та, что сегодня называется «люди-куклы». Женя усаживался в кресло, прятался за специальной занавеской на спинке, его собственные ноги становились ногами куклы, правая рука управляла головой, открывая глаза и рот, а левая рука куклы оставалась муляжной.

К девятому классу всё это было пройдено. Он вышел из-за ширмы, потому что ширма стала ему мала.

ЛОНДОН, СТУДИЯ

Параллельно с куклами в семье ждали, что Женя будет филологом. Литература давалась ему легко, и родители готовили почву для филфака. Они нашли репетитора, очень известного в Москве педагога по фамилии Лондон. Звали его Александр Борисович. Лондон преподавал словесность, но был при этом страстным театралом и сам вёл занятия в молодёжной студии при Драматическом театре имени Станиславского. Послушав ученика, он сказал родителям просто:

– Если хочет, пусть попробует там, у нас.

Так Женя попал в студию, где в одно с ним время занимались Никита Михалков, Инна Чурикова, Виктор Павлов. Это и решило судьбу.

В шестнадцать лет, окончив школу, Стеблов пошёл поступать. И тут начались первые щелчки по самолюбию. В ГИТИСе его приняли благожелательно, в Школе-студии МХАТ срезали на втором туре. Резал известный актёр и педагог, народный артист СССР, и Жене было от этого особенно горько. В Щукинское, как в крайний и спасительный вариант, он пошёл уже подготовленным, но без особой надежды.

Вмешалась бабушка Татьяна Яковлевна. Она, как выяснилось, училась когда-то в одной гимназии в Двинске (нынешний Даугавпилс) с Цецилией Львовной Мансуровой, первой Принцессой Турандот вахтанговского легендарного спектакля. Бабушка разыскала телефон, позвонила. Мансурова приняла Женю у себя дома, послушала.

Он показал ей этюд: бабка с младенцем на руках, причём младенец был куклой. Цецилия Львовна посмотрела и сказала:

– Зачем тебе старуха? Ты юный человек, выбери что-то ближе к себе.

Подсказали ему рассказ Бориса Житкова «Хвостики». Этот короткий рассказ, прочитанный молодым абитуриентом с серьёзным лицом, был настолько комичен в своей внутренней нелепости, что экзаменаторы хохотали в голос. Сам Женя, кажется, до конца не понимал, почему они смеются. В 1962 году, при конкурсе сто человек на место, его приняли в Щукинское училище. Только когда зачисление состоялось, Цецилия Львовна сказала ректору Борису Захаве коротко:

– Это мой мальчик.

Захава одобрительно кивнул.

История с поступлением имела ещё одно «но», о котором Стеблов узнал намного позже. С английским языком у него отношения не сложились, репетитор подготовил его за лето, и экзамен он сдал на пятёрку. А вот сочинение, которое всю школу было его коньком, он, расслабившись, написал на двойку. Цецилия Львовна пошла на маленький профессорский подлог: исправила ему текст уже после того, как он сдал работу. Узнал он об этом много позже, и это знание он нёс с особой благодарностью.

ЛЫСЫЙ МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК В ПАРИКМАХЕРСКОЙ

К концу первого курса Стеблов уже снялся в эпизоде фильма «Первый троллейбус» на Студии имени Горького. Жизнь резко переменилась. Он впервые появился на телеэкране в живом эфире со студии на Шаболовке, скупил во всех окрестных киосках газеты с программой передач, потому что там, кажется, была его маленькая фотография.

А весной 1963 года он зашёл по случайному поводу на «Мосфильм» и встретил знакомого с вечернего отделения училища.

– Зайдите в группу «Я шагаю по Москве», там нужны молодые герои, – сказал тот.

В группе сценарий показался Жене абсолютно непонятным, но сниматься хотелось нестерпимо. Их с приятелем повели к Георгию Данелия. Режиссёр посмотрел Стеблова и решил, что это не его типаж. У него уже был утверждён другой актёр на роль Саши Шаталова. Помогла ассистент по актёрам, Кира Вербова. Она сильно заикалась и потому говорила всегда коротко и точно.

– Я тебе сделаю фотопробу, просто фотопробу, – произнесла она с тем выражением, с каким бабушки в скверах подкармливают чужих котят.

Эта фотопроба и решила всё. Стеблова утвердили. Перед съёмками его наголо постригли. Когда он впервые увидел себя на экране, в кинопробах, он испытал что-то вроде шока: ему показалось, что у его персонажа неестественное, ненормальное лицо. Понадобились годы, чтобы он смирился с этим экранным образом, который и подарил ему всенародное узнавание.

Снимают кино, как известно, не по сюжету. Сняли несколько лысых сцен, потом надо было снимать его с волосами, для чего изготовили парик ровно под ту длину, которая была до стрижки. Сняли сцены с волосами, потом снова надо было играть лысым. А волосы за два-три дня уже отрастали на пару миллиметров.

И вот раз в три-четыре дня, на протяжении нескольких месяцев, в маленькую парикмахерскую возле дома заходил один и тот же лысый молодой человек и просил его, как он говорил, «подровнять под ноль определённым номером машинки». Гримёр Саша Демидов на студии шепнул ему этот номер однажды, и Женя помнил его наизусть.

Парикмахер, надо думать, считал клиента полусумасшедшим. Никаких объяснений, что это для съёмок, Стеблов не давал. Просто молча садился, молча расплачивался, молча уходил. Только когда фильм вышел в прокат и страна влюбилась в Сашу Шаталова, парикмахер всё понял.

В этой же картине впервые на экране появились Михаил Кононов и, как одна из главных, Никита Михалков. В его второй ленте, «До свидания, мальчики!», его партнёром был Олег Даль. Все эти знакомства тех лет потом сложились в долгую творческую судьбу.

ЛЁША КАНИН, КОТОРОМУ СОРВАЛИ ГОЛОС

Дружба с Михалковым началась ещё в студии Лондона и переросла в работу. Они спорили, ссорились, мирились, но из общего поля никогда не уходили. Когда в 1975 году Никита Сергеевич снимал «Рабу любви», он предложил Стеблову роль актёра немого кино Лёши Канина. Роль была небольшая по объёму, и Стеблов, привыкший к развёрнутым партиям, понимал: если её не оснастить каким-то ярким приёмом, она утонет среди ярких работ Калягина, Соловей, Басилашвили.

И тогда он придумал ход. Перед съёмками он с Михалковым пересматривал старые ленты с Витольдом Полонским, чтобы поймать пластику актёра дореволюционного экрана. И вдруг подумал: пусть этот Лёша Канин будет театральным человеком, который сорвал голос и теперь в немом кино спасается, потому что говорить ему мучительно стыдно — голос у него остался высокий, фальцетный, почти женский. Эта простая придумка добавила герою скрытой драмы целого поколения, ведь приход звука в кино обернулся катастрофой для многих красавцев немого экрана.

Михалкову идея сразу понравилась. Никита Сергеевич, как и тогда, в студии, оставался человеком солнечного склада и режиссёром, который умеет подхватывать чужой импульс. Если Стеблов ронял реплику, Михалков мог поднять её и встроить в сюжет так, что она становилась осью эпизода. Они, по словам Стеблова, никогда друг от друга не уставали именно потому, что у них совпадал юмор.

ДУРАК, Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ

В 1966 году Стеблов окончил Щукинское и пошёл туда, куда мечтал, в Театр имени Ленинского комсомола, который тогда возглавлял Анатолий Эфрос. К тому моменту за плечами молодого артиста уже было четыре главные роли в кино, и он чувствовал себя, по его же выражению, «перекрученным».

Звёздность его была почти неприличной для свежего выпускника. В Ленкоме он успел сыграть в «Похождениях зубного врача» и в «До свиданья, мальчики», но театр вскоре расформировали.

Тогда его, в обход обычного армейского призыва, забрал к себе Андрей Алексеевич Попов, главный режиссёр Театра Советской армии, человек редкой душевной чистоты, народный артист СССР. Стеблов пришёл в военкомат сдаваться 8 декабря, в свой день рождения.

– Не валяйте дурака, идите туда, иначе очнётесь в какой-нибудь дальней части, – сказал ему офицер-военком, когда мать пыталась выхлопотать сыну отсрочку.

Андрей Алексеевич Попов встретил его словами:

– Дадим тебе главную роль в спектакле к пятидесятилетию Советской власти. Понравится, останешься. Не понравится, отпустим обратно.

Главная роль в спектакле «Часовщик и курица, или Мастера времени» по Ивану Кочерге была тяжела даже физически. Огромная сцена Театра армии, три возрастных трансформации героя — девятнадцать, тридцать и сорок восемь лет. В сорок восемь Стеблову было особенно непросто играть, в свои двадцать с небольшим, он гримировался под пожилого человека, и грим получался условный, а внутреннее наполнение приходилось добывать с нуля. Он справился.

А потом в репертуаре появилась пьеса Геннадия Шпаликова «Поручик Каховский», написанная как будто специально для него. Декабрист Каховский, поэт по складу, обречённый на эшафот. На репетициях Стеблов разошёлся с режиссёром, не сумел отстоять свою правду и в какой-то момент понял, что играть в этом спектакле он не сможет. Он зашёл в гримёрку к Андрею Алексеевичу, который сидел перед зеркалом, готовясь к выходу.

– Андрей Алексеевич, я ухожу, – сказал Стеблов.

– А что у вас? – не отрываясь от грима, спросил Попов.

– Мы творчески разошлись.

Попов помолчал.

– Ну, смотри.

Стеблов повернулся и пошёл к двери. И в спину ему, через всю гримёрную, прозвучало:

– Дурак, я тебя люблю.

Эту фразу Стеблов помнил всю жизнь, и каждый раз, рассказывая её, чувствовал у себя мороз по коже. Андрей Алексеевич выбежал за ним в коридор, ещё уговаривал, говорил «жизнь покажет, кто из нас прав». Через много лет, на одном застолье, уже зрелый мастер, посмотрев в глаза давно повзрослевшему Стеблову, тихо сказал:

– А ты был прав.

И это, по убеждению самого Стеблова, и есть главный признак таланта. Бездарь никогда не пересмотрит себя. Бездарь будет нести однажды произнесённое до могилы. Талантливый человек способен сказать «я ошибался».

В МОССОВЕТЕ, СРЕДИ ВЕЛИКИХ

С 1969 года и поныне Стеблов служит в Театре имени Моссовета. Туда он пришёл по приглашению Юрия Завадского, через Анатолия Адоскина, и сразу же дебютировал в горьковском «Старике». Театр в тот момент был населён небожителями: Раневская, Плятт, Марецкая, Любовь Орлова. И в этот ареопаг вошёл молодой артист с клеймом кинозвезды на лбу.

Это клеймо в советском театре было одновременно входным билетом и поводом для ревности. Зрители шли «на Стеблова», а коллеги на Стеблова косились. Один из эпизодов он запомнил особенно. Они репетировали спектакль «На полпути к вершине», его партнёром был сам Ростислав Плятт. После застольной читки, когда все разошлись, режиссёр публично произнёс что-то вроде:

– Лучше всех Стеблов читает.

И Жене стало не по себе. Он понимал, что услышали это люди, для которых он в этой стене крепостной, мягко говоря, мальчишка. На следующий день он специально сыграл хуже, чем мог, чтобы снять напряжение. Режиссёр закричал на него:

– А что было вчера? Где то, что было вчера?

– Я сделал это специально, – сознался Стеблов, – чтобы не возбуждать зависть.

Своей защитой в те годы он считал Ирину Сергеевну Анисимову-Вульф, режиссёра и правую руку Завадского. Только когда она внезапно ушла из жизни, он понял, насколько был ею оберегаем.

Театр он любил называть одновременно храмом и гадюшником. С возрастом он сформулировал для себя простую мысль: успех и дарование не находятся в прямой зависимости друг от друга. Бывают абсолютно успешные бездарные люди. Бывают потрясающе одарённые, но никому не известные. И бывает третий род, к которому он скромно относил и себя: одарённые и при этом известные. Когда он это осознал, зависть в его жизни выключилась как несуществующее чувство.

ЖЕНА, СЫН, МОНАСТЫРЬ

В начале семидесятых Евгений встретил Татьяну Осипову. Она была финансистом, ничего общего с театральным миром не имела, и, вероятно, именно поэтому стала для него тихой гаванью, в которую можно было приходить со всеми его внутренними депрессиями и сомнениями. Они поженились. Татьяна Ивановна родилась в один год с мужем, в 1945-м. Их сын Сергей родился в 1973 году. Брак длился тридцать восемь лет, до 2010-го, когда Татьяны Ивановны не стало.

*

Сын окончил Щукинское училище, как отец.

Был актёром, сценаристом, режиссёром, продюсером. И в какой-то момент тихо, без громких заявлений, ушёл в Спасо-Преображенский Соловецкий монастырь, приняв имя Фотий.

Этот выбор сына Евгений Юрьевич не сразу принял сердцем, но никогда не пытался ему противостоять.

Через несколько лет после смерти первой жены Стеблов снова женился. Его второй женой стала Любовь Глебова. Сам он не раз признавался, что зарекаться нельзя, но в семейной жизни предпочитает покой и молчание о ней.

ПЛЕБЕИ И ХОЛОПЫ

Один из его партнёров по сцене, Валерий Ерёменко, любит вспоминать историю про мобильный телефон. Шёл спектакль, с тонкой паузой, со стоящей в центре сцены стеклянной декорацией. И в зале, разумеется, кто-то забыл выключить звук. Раздался звонок. Кто-то на сцене вздрогнул, кто-то нашёл глазами провинившегося зрителя. А Стеблов произнёс ровно одно слово, произнёс его в сторону, как реплику в сторону:

– Холопы.

В этом слове, без всякого назидания, сошлось его отношение и к публике, и к профессии. Не «плебеи», как могло бы прозвучать в чужих устах, а именно «холопы», слово более жёсткое, потому что обращённое к человеку, забывшему о собственном достоинстве.

Своим студентам в Институте имени Кобзона, где он преподаёт с 2015 года, и младшим коллегам Стеблов всегда повторяет одну и ту же мысль: иметь плохие отношения с партнёром непрофессионально. Театр, по его убеждению, превращается в гадюшник только тогда, когда люди сидят без дела. Когда есть интересная игра, всё остальное сходит на нет, как у детей, увлечённых общей затеей.

ОДИН ЧЕЛОВЕК, ШЕСТЬ ВЕКОВ

В картине «День выборов» он сыграл худрука областного театра имени Петухова, за которым сразу угадывался собирательный портрет провинциального вельможи в искусстве. В фильме «Расписание на послезавтра» — рассеянного профессора, в котором зрители угадывали черты академика Сахарова, хотя сам Стеблов о такой задаче и не помышлял.

В дилогии о Шерлоке Холмсе — доктора Мортимера, очень английского, хотя ни одного живого британского доктора актёр в жизни не видел. И, наконец, одна из самых дорогих ему работ — Иоганн Себастьян Бах в спектакле «Возможны варианты» Михаила Козакова, по которому Козаков потом снял телевизионный фильм, получивший премию ТЭФИ.

Никто не знает, как разговаривал Бах. Никто не знает интонаций композитора, прославившегося лишь через сто лет после смерти, и партитуры которого, по одной из легенд, его сыновья пускали на бумагу в самых неожиданных целях. Когда Стеблова спрашивали, как же он играет такого человека, он отвечал просто:

– Я говорю себе: я Бах. И всё.

Он называет это не своим достоинством, а свойством, данным Господом. Способностью поверить во что-то на сцене и тем самым заставить поверить остальных. Такое же свойство он находит у Павла Хомского, Никиты Михалкова, у других больших режиссёров, с которыми ему довелось работать.

ПО ПЕРРОНУ ДВОРЯНСКОЙ ВЫПРАВКИ

Прошло восемьдесят лет с того декабрьского дня 1945 года, когда в московском доме на руках у молодой матери оказался мальчик, которому суждено было стать и Сашей Шаталовым из «Я шагаю по Москве», и Лёшей Каниным из «Рабы любви», и зятем Игорем из «По семейным обстоятельствам», и Бахом, и доктором Мортимером, и Гаевым из «Вишнёвого сада».

8 декабря 2025 года Евгений Юрьевич Стеблов отпраздновал восьмидесятилетие. Его поздравили и президент, и председатель правительства, его поздравил Театр Моссовета, в труппе которого он состоит уже пятьдесят шесть лет, его поздравили ученики.

На юбилее ему подарили старую тюбетейку, ручной работы, настоящую, времён, которые он помнит ещё ребёнком. Он принял её просто, как принимает всё в жизни: без жадности, без позы, с тем достоинством, которому когда-то учил его дед, выходивший на коммунальную кухню непременно при галстуке и считавший «беспардонно» самым крепким из бранных слов.

Оцените статью
Евгений Стеблов: «Дедушка не выходил без галстука даже на кухню, а самое страшное ругательное слово у него было «беспардонно…»
Выставили за дверь или просто каникулы: три версии отъезда Сассекских