Памятник Александру III работы Паоло Трубецкого, поставленный в Петербурге в 1909 году, изображает тяжёлого всадника на тяжёлом коне. Народ сразу окрестил его «бегемотом на комоде». Скульптор потом уверял, что не вкладывал издёвки и просто изобразил одного зверя на другом, но памятник вышел точнее любого замысла: грузная, неподвижная, всей тушей вдавливающая опору фигура.
Примерно так же выглядит и миф о его царствовании. Тринадцать лет покоя, крепкий хозяин, полный сундук, Россия поднимается с колен. Образ красивый и устойчивый, как тот конь. И, как тот конь, он давит под собой то, на чём стоит.
Разберём, на чём именно он стоит.
Начать честнее всего с того, в чём миф прав, потому что миф редко бывает выдуман целиком. Правда в нём есть, и немалая.
При Александре III казна действительно перестала быть дырявой. Министры финансов Николай Бунге, а за ним Иван Вышнеградский свели бюджет к бездефицитному, а под конец и с превышением доходов над расходами. Появилась новая статья дохода: казённые железные дороги, которые государство активно выкупало у частников и строило само.
Металлургия за эти годы почти удвоила выпуск. Протяжённость железных дорог росла, был задуман и вскоре начат Транссиб. Проводился жёсткий таможенный протекционизм: высокие пошлины на иностранные товары ограждали своё производство, и оно поднималось. Копился золотой запас, и вся подготовка к знаменитой денежной реформе с золотым рублём была проделана именно тогда, хотя саму реформу Витте провёл уже при Николае II.
Справедливость требует добавить и то, о чём поклонники мифа обычно молчат, а критики забывают: кое что делалось и для простого человека. При Бунге отменили подушную подать, тяжким грузом лежавшую на крестьянстве со времён Петра.
Понизили выкупные платежи, учредили Крестьянский банк, который давал ссуды на покупку земли. Появились первые робкие законы о труде: ограничили ночную работу женщин и подростков, завели фабричную инспекцию. Всё это было, и всё это в плюс.
Прибавьте к этому тринадцать лет без единой войны, за которые Александр получил прозвище Миротворца. Цифры промышленного роста, звон накопленного золота, отсутствие военных потерь. Всё это правда, и всё это работает на образ процветания.
А теперь спросим, кто именно процветал.
Потому что бюджет и держава суть одно, а тридцать с лишним миллионов крестьян совсем другое. И вот тут благополучная картина даёт трещину, в которую видно всё остальное.
Осенью 1891 года на семнадцать губерний Черноземья и Поволжья обрушился неурожай. Зима до этого была ранней и бесснежной, весна сухой, лето выжгло всё, что взошло. Голод накрыл территорию, на которой жили тридцать шесть миллионов человек. Почти каждый четвёртый подданный империи.
Оценки числа погибших расходятся: от четырёхсот тысяч до примерно шестисот пятидесяти. Значительная часть этих смертей пришлась не на сам голод, а на холеру, которая пошла следом по ослабленным, истощённым людям. Но сути это не меняет. Смертность 1892 года оказалась почти на треть выше средней за предыдущее десятилетие. Полмиллиона человек. Это осторожная оценка, а не завышенная.
На борьбу с голодом поднялась не столько власть, сколько общество. Земства открывали бесплатные столовые, интеллигенция собирала пожертвования.
Молодой Чехов рвался ехать в голодающие губернии. Лев Толстой, не спросясь начальства, устраивал в деревнях бесплатные столовые для крестьян, писал о голоде статьи и был за это объявлен едва ли не государственным преступником: обер-прокурор Синода Победоносцев считал его вреднее любого бунтовщика. Само слово «голод» в официальной печати старались не употреблять, заменяя обтекаемым «недород». Власть боялась не столько самого голода, сколько того, что о нём узнают и напишут.
Полмиллиона умерших от голода посреди «процветания» не деталь, которую можно вынести за скобки. Это проверка самого слова «процветание» на прочность. Держава, которая накапливает золото и при этом не может прокормить собственную деревню в неурожайный год, процветает только в одном значении слова: процветает казна, а не страна.
Здесь миф обычно отвечает, что неурожай есть стихия, а от стихии никакая власть не застрахована. Возразить есть что.
Во-первых, беда ударила именно по слабым хозяйствам. Крестьянское малоземелье, нерешённое со времён реформы 1861 года, означало, что у миллионов дворов не было никакого запаса прочности: один плохой год, и есть уже нечего. Государство про это малоземелье знало и десятилетиями его не трогало. Стихией был неурожай. Нищета, превратившая неурожай в катастрофу, стихией не была.
Во-вторых, и это самое неприятное для мифа, накануне голода страна вывозила хлеб за границу. Экспорт зерна был основой того самого бездефицитного бюджета: продавали за золото, золотом гасили долги и копили запас.
С министром финансов Вышнеградским прочно связана фраза «недоедим, но вывезем». Точных доказательств, что он произнёс её именно так, нет, авторство и формулировка спорны, и справедливость требует это оговорить.
Но политика, которую фраза описывает, существовала независимо от того, была ли она произнесена. Хлеб выкачивали из деревни на экспорт, деревенские запасы истощались, и когда пришёл неурожай, подушки безопасности под крестьянином уже не было: её продали за границу годом раньше.
Механика была простой и оттого особенно жестокой. Крестьянин платил подати и выкупные платежи деньгами, а деньги у него были только осенью, сразу после уборки, когда хлеб надо продавать.
Продавал он его почти весь, часто оставляя себе меньше, чем нужно до нового урожая, потому что подати ждать не могли. Скупщик вёз зерно в порт, оттуда за границу. Государство получало золото, крестьянин, квитанцию об уплате и пустой амбар к весне. В урожайный год это кое-как сходило. В неурожайный оборачивалось смертью.
Получается, что блеск и голод были не двумя разными сюжетами, а одним. Золото в казне и пустой крестьянский амбар суть две стороны одной монеты, а не совпадение.
Теперь о второй опоре мифа: о порядке и стабильности. Тринадцать спокойных лет.
Спокойствие было, с этим не поспоришь. Вопрос в том, какой ценой оно куплено и что это было за спокойствие. Александр III вступил на трон после того, как народовольцы убили бомбой его отца, царя-освободителя. Испуг был неподдельным и понятным, и весь курс нового царствования вырос из этого испуга.
Курс назвали контрреформами, и название точное. Всё, что при Александре II приоткрылось, при Александре III прикрутили обратно. Земствам, органам местного самоуправления, урезали права и поставили их под контроль губернаторов. Ввели должность земского начальника, совмещавшего административную и судебную власть над крестьянами.
Это было прямое перечёркивание принципа независимого суда, ради которого затевалась судебная реформа 1864 года. Университетский устав задушил автономию высшей школы. Появился печально знаменитый циркуляр «о кухаркиных детях», рекомендовавший не пускать в гимназии детей прислуги, прачек, мелких лавочников, чтобы не тянулись, куда не следует.
Отдельная страница, национальная политика, и страница тёмная. Проводилась русификация окраин. Для евреев существовала черта оседлости, а с 1882 года им запретили селиться вне городов и местечек, заниматься сельским хозяйством; в 1891 году начались массовые выселения евреев из Москвы. Это тоже часть «стабильности», о которой не любят вспоминать поклонники образа.
Стабильность, которую держат циркулярами о кухаркиных детях и выселениями по национальному признаку, это не здоровье общества, а его заморозка. Разница как между спящим и оглушённым: со стороны оба неподвижны.
Была и ещё одна трещина, о которой миф молчит совсем, рабочая. Промышленность, которой так гордятся, росла на людях, живших в казармах при заводах по двенадцать, четырнадцать часов в смену, со штрафами, отнимавшими треть заработка.
В 1885 году на Никольской мануфактуре Морозова под Орехово-Зуевом вспыхнула стачка, одна из первых крупных в стране, и суд вынужден был оправдать зачинщиков, до того очевидны были порядки на фабрике. Тот самый промышленный рывок, что украшает витрину царствования, оплачивался трудом, из которого через двадцать лет вырастет рабочее движение, добившее империю. Витрина и её цена снова оказались одним и тем же.
И вот здесь миф спотыкается о собственное продолжение. Потому что заморозка не отменяет процессов под коркой льда, а только прячет их. Малоземелье никуда не делось. Обнищавшая деревня никуда не делась. Придавленное земство, обозлённые студенты, оскорблённые национальные окраины, всё это осталось внутри, под спудом, и продолжало копиться.
Александр III умер в 1894 году, процарствовав тринадцать лет и не дожив до пятидесяти. Ему досталось спокойное на вид царствование. Сыну своему, Николаю II, он оставил государство, которое казалось прочным и было прочным ровно до первого настоящего толчка.
Толчок пришёл быстро. Уже через десять лет после его смерти, проигранная японская война и революция 1905 года. Ещё через двенадцать лет, две революции подряд и конец династии. Все нарывы, которые Александр III заморозил, а не вылечил, вскрылись при его сыне, и вскрылись все разом.
Отсюда и главная неправда мифа. Дело не в том, что при Александре III не было никаких успехов. Успехи были, и они названы выше. Дело в том, что «процветанием» называют состояние, при котором богатеет казна и молчит придавленное общество, а под тонкой коркой порядка зреет всё то, что через двадцать лет разнесёт империю в клочья.
Настоящее процветание оставляет после себя страну, которая держится и без того, кто её замораживал. Царствование Александра III оставило после себя страну, которая рассыпалась, едва замораживать перестали.
Памятник работы Трубецкого пережил и империю, и того, кому был поставлен. Большевики, что интересно, не снесли его сразу, а некоторое время держали с издевательской табличкой, называя пугалом. Потом убрали в музейный двор, где он стоит и теперь: тяжёлый царь на тяжёлом коне, всей массой давящий постамент.
Как памятник эпохе он честнее, чем как памятник человеку. Такой и была та эпоха: массивная, неподвижная, внушительная на вид и всей тяжестью вдавливающая в землю то, на чём стояла. До тех пор, пока земля не подалась.
