Царскосельский вокзал, второе января 1915 года. Анну Вырубову вытащили из-под обломков поезда через несколько часов после крушения. Ноги раздроблены, лицо в крови, врачи признали её безнадёжной. Через двенадцать лет, уже в финской эмиграции, она напишет книгу, в которой попытается объяснить чужим людям то, что всю жизнь понимала только она сама: кем она была при последней русской императрице.
Ответ, который она даёт, короче любого титула. «Не фрейлиной, не придворной дамой, а просто другом Государыни Императрицы Александры Феодоровны».
На этом можно было бы закончить, если бы вся Россия не была уверена в обратном.
Её звали Анна Танеева, и по рождению ей было предназначено стоять близко к трону. Отец, Александр Сергеевич Танеев, двадцать лет управлял Собственной Его Императорского Величества канцелярией, и тот же самый пост до него занимали его дед и отец при четырёх императорах подряд. По материнской линии она приходилась праправнучкой фельдмаршалу Кутузову. Семья была родовитая, но, по её собственным словам, жила просто: отец больше служебных дел любил музыку, сочинял, возил детей на концерты, и к ним в дом захаживал завтракать Чайковский.
В семнадцать лет её представили ко двору. За первую же зиму она побывала на двадцати двух балах и от переутомления слегла с тифом. Болезнь дала осложнения одно страшнее другого: воспаление лёгких, почек, мозга, отнялся язык, пропал слух. В беспамятстве ей приснился Иоанн Кронштадтский, и она упросила отца вызвать священника. Тот приехал, отслужил молебен, облил её святой водой. К ужасу докторов, наутро жар спал и слух вернулся. Эту историю она рассказывает первой, ещё до всякого двора, и рассказывает не случайно: вся её дальнейшая жизнь пройдёт под знаком веры в то, что молитва простого человека сильнее медицины.
В 1903 году она получила шифр и стала городской фрейлиной. Должность невеликая: дежурить на балах и выходах. Настоящее сближение произошло летом 1905 года, на яхте, во время плавания по финским шхерам.
Императрица Александра Фёдоровна была человеком закрытым и одиноким. С первых дней в России она чувствовала, что её не любят, и отвечала холодностью, которую двор принимал за высокомерие.
И вот в тесноте корабельной жизни, за игрой в четыре руки на рояле, за разговорами у воды, между тридцатилетней царицей и двадцатилетней фрейлиной возникло то, чего у императрицы не было ни с кем, кроме мужа. Офицеры яхты сказали Анне, что она проломила стену, годами окружавшую Государыню.
На прощание императрица протянула ей руки и сказала: «Благодарю Бога, что Он послал мне друга».
Слово «друг» тут не фигура речи, а точное описание положения, которое определит всю судьбу Анны. Она не сделалась ни статс-дамой, ни гофмейстериной, ни воспитательницей великих княжон. У неё вообще не было никакой должности. Она была частным человеком, к которому царская семья привязалась, и этим всё сказано.
В 1907 году её выдали замуж за морского офицера Александра Вырубова. Брак оказался несчастьем. Муж, потрясённый Цусимой, страдал тяжёлым душевным расстройством, целыми днями лежал, не разговаривая, а бывали приступы, когда она боялась его до дрожи.
Однажды вечером, напуганная, она позвонила во дворец, и императрица пришла пешком, накинув пальто поверх бального платья и бриллиантов, и просидела с ней час, пока та не успокоилась. Через год унижений брак расторгли. Анна вернула девичье достоинство, оставила фамилию мужа и поселилась в Царском Селе, в маленьком доме без фундамента, где зимой дуло из-под пола.
Именно этот холодный домик станет самым знаменитым частным домом империи. Потому что за неделю до её несчастливой свадьбы императрица попросила свою подругу, черногорскую княгиню Милицу, познакомить Анну с человеком, о котором тогда ещё мало кто слышал. Со странником из Сибири по имени Григорий Распутин.
Тут нужно быть точным, потому что вокруг этого знакомства нагромождено больше лжи, чем вокруг любого другого эпизода той эпохи. По привычной версии Вырубова привела Распутина к трону, была его агентом, любовницей, устроительницей его влияния. По её собственной версии всё обстояло ровно наоборот: не она открыла Распутина царской семье, а царская семья открыла Распутина ей. Императрица познакомилась с ним раньше и через Милицу передала это знакомство своей молодой подруге.
На допросе в 1917 году, о котором ещё пойдёт речь, Анна скажет прямо, что видела в Распутине не святого и не пророка, а странника, который умеет молиться. Таких странников, пояснит она, много ходит по русским деревням: приходят, им дают денег, просят помолиться. Всё её объяснение сводится к простой вещи, и вся её вера была верой женщины, однажды уже спасённой молитвой священника, когда медицина отступилась.
За этой верой стояло то, о чём в свете предпочитали не говорить вслух. У наследника престола, единственного сына, была гемофилия. Любой ушиб грозил ему мучительной смертью от внутреннего кровоизлияния, и медицина начала века была перед этой болезнью бессильна. Родители скрывали её ото всех, и мать жила в постоянном страхе за жизнь мальчика.
Осенью 1912 года в польском имении Спала наследник, прыгая в лодку, получил кровоизлияние, и три недели он был между жизнью и смертью. Вырубова была там и описала это своими глазами: мальчик день и ночь кричал от боли, окружающие затыкали уши, проходя мимо его комнаты, императрица не раздевалась и не ложилась, восковое лицо ребёнка с заострившимся носом уже походило на лицо покойника. Врачи объявили положение безнадёжным, в газетах печатали бюллетени о его здоровье. И тогда императрица приказала Анне послать телеграмму Распутину.
Ответ пришёл такой: «Болезнь не опасна, как это кажется. Пусть доктора его не мучают». Вскоре после этой телеграммы наследник пошёл на поправку.
Как это объяснять, каждый решает сам. Матери, простоявшей три недели у постели умирающего сына, объяснять было нечего: человек, приславший телеграмму, оказался прав, а знаменитые доктора ошиблись. С этого и началась та безграничная вера в Распутина, которую потом поставят в вину и императрице, и Вырубовой. Анна в этой цепи была не причиной, а звеном: телеграмму отправляла она, но верили в неё не из-за Анны.
Роль её была куда скромнее той, что ей приписали. Через её домик в Царском Селе царская семья встречалась с Распутиным, потому что принимать его во дворце открыто было уже невозможно. Она была местом встречи, передаточным звеном, человеком, при котором это происходило. В глазах общества этого хватило, чтобы сделать её главной интриганкой империи, серым кардиналом в юбке, тайной силой при троне.
Мемуары настойчиво разрушают этот образ, и разрушают скучными подробностями, которые обычно и есть правда. Все считали Вырубову богатой и всесильной. На деле она годами сидела почти без денег. Своих средств у неё не было, официального места, а значит, и жалованья, тоже.
Императрица, зная её нужду, назначила ей из средств Министерства двора двести семьдесят рублей в месяц, и Анна получала их в конвертах первого числа. После революции при обыске у неё нашли эти самые конверты с надписью «270 рублей» и двадцать пять рублей наличными. Следственная комиссия, искавшая по всем банкам её мифические миллионы, была поражена: не нашли ничего.
Ещё выразительнее история о том, почему у неё не было должности. Брат императрицы, гессенский герцог, советовал дать Анне официальное место при дворе, чтобы прекратить сплетни. Императрица отказала, и слова её Вырубова приводит дословно: «Неужели Императрица Всероссийская не имеет права иметь друга!»
В этом отказе весь корень трагедии. Будь Анна фрейлиной с ясным кругом обязанностей, её положение было бы понятным и защищённым. Но императрица хотела не служащую, а подругу, человека без чина и функции, и именно эта неопределённость оказалась гибельной. Пустоту, где полагалось быть должности, общественное мнение заполнило самым чёрным, чем могло: раз непонятно, кто она и зачем, значит, интриганка и распутинская ставленница.
Дружба эта не была безоблачной, и Вырубова честно об этом пишет. В 1914 году императрица вдруг начала ревновать её к государю, без всякого, по словам Анны, повода, писала о ней резко в письмах к близким. Длилось это несколько месяцев и прошло. Она приводит этот эпизод не для красоты, а потому, что он говорит правду о живых людях: близость их была настоящей, со ссорами и охлаждениями, а не служебной ровностью придворного этикета.
Была и другая телеграмма Распутина, о которой стоит сказать. Летом 1914 года, когда решался вопрос о вступлении в войну, Распутин, лежавший раненым в Сибири, умолял государя не начинать: с войной, писал он, придёт конец и России, и им самим, и положат до последнего человека. Государя телеграмма только раздражила. Здесь Вырубова свидетельствует против расхожего мнения о всесилии Распутина: в единственном вопросе, где его слово могло бы спасти всё, к нему не прислушались.
Дальше была война, в которую Анна ушла сестрой милосердия вместе с императрицей и старшими княжнами. Они прошли настоящий курс, работали в госпитале рядовыми хирургическими сёстрами, перевязывали тяжелораненых, чтобы никто не мог сказать, будто это игра в милосердие. А потом было крушение поезда в январе 1915 года, после которого Анна на всю жизнь осталась калекой и передвигалась в кресле или на костылях. На деньги, полученные за увечье, сто тысяч рублей, она построила лазарет.
Убийство Распутина в декабре 1916 года она пережила как потерю близкого человека и как дурное предзнаменование. Одним из убийц был великий князь Дмитрий Павлович, тот самый очаровательный мальчик, что стоял у неё на свадьбе. Она была во дворце, когда наследнику сообщили о смерти Распутина, и записала слова мальчика, гневно спросившего отца, почему тот не накажет убийц.
А потом рухнуло всё. В марте 1917 года царь отрёкся, семью арестовали. Через несколько дней взяли и Вырубову. Для новой власти она была живым символом «тёмных сил», развращавших трон, и с ней рассчитывали свести счёты сразу за всё.
Её заключили в Петропавловскую крепость, ту самую, где держали самых опасных государственных преступников. Полуинвалида, ходившую на костылях, посадили в сырую камеру. По её воспоминаниям, солдаты охраны издевались над ней, отнимали еду, плевали в лицо, грозили расправой.
Чрезвычайная следственная комиссия Временного правительства, созданная, чтобы найти преступления царского режима, взялась за неё всерьёз, рассчитывая раскрыть через неё всю механику распутинского влияния и придворного разврата.
И тут произошло то, чего от этого дела не ждали. Комиссия, копавшая под Вырубову, не нашла состава преступления. Следователь, человек не сентиментальный, вынужден был признать, что все её показания при проверке по документам подтверждались и дышали правдой.
Была проведена и медицинская экспертиза, унизительная по сути, но снявшая главный пункт грязных слухов: Вырубова оказалась девственницей. Женщина, которую вся Россия годами считала любовницей Распутина и развратительницей двора, физически не была ничьей любовницей.
Обвинение рассыпалось. Ту, кого хотели судить как воплощение придворного порока, пришлось освободить за отсутствием вины.
Дальше её ещё не раз арестовывали, теперь уже большевики, снова сажали, снова выпускали. Жизнь её на несколько лет превратилась в чередование тюрем и кратких передышек. Символ старого режима был слишком удобен, чтобы оставить его в покое, и слишком безобиден, чтобы что-то ему предъявить.
В 1920 году она бежала. По льду Финского залива, вместе с матерью, зимой, полуинвалид на костылях перебралась в Финляндию. Ей было тридцать пять лет, и вся её прежняя жизнь осталась по ту сторону границы, вместе с расстрелянной в Екатеринбурге семьёй, которую она любила больше всего на свете.
В Финляндии она прожила ещё сорок четыре года, до 1964-го. Тайно приняла постриг с именем Мария, жила тихо, бедно и незаметно. И написала «Страницы моей жизни», книгу, ради которой стоит отделить её настоящий голос от подделки: в двадцатых годах в советской печати гулял так называемый «Дневник Вырубовой», полный интимных мерзостей о царской семье, и его с упоением читала вся эмиграция.
Дневник оказался фальшивкой, сфабрикованной историком Щёголевым и писателем Алексеем Толстым. Подлинные её воспоминания совсем о другом и совсем другим тоном.
Их можно упрекнуть в пристрастности. Вырубова любила эту семью и писала о ней с обожанием, не желая видеть ошибок, которые видел бы посторонний. Достоверность отдельных мест её книги историки оспаривают. Но в главном свидетельство её стоит твёрдо, и подтверждено оно там, где подтверждения трудно заподозрить в сочувствии: следственная комиссия, искавшая её вину, вины не нашла.
Остаётся простой и неудобный итог. Женщину, у которой отняли доброе имя ещё при жизни, оболгали так прочно, что клевета пережила и её саму, и оболгавших. А всё, чем она была на самом деле, укладывается в те несколько слов, которые она вынесла из своей единственной настоящей близости и повторила в начале книги.
Не фрейлина, не серый кардинал, не любовница старца. Просто друг императрицы, и этого оказалось достаточно, чтобы заплатить за дружбу крепостью, костылями и сорока годами изгнания.
