«Лёлька, дорогая моя! Прости меня, что так долго не писал. Ох, я сам знаю, что я негодяй», — так начинал свои письма к невесте уже знаменитый к тому времени художник Валентин Серов. А заканчивал всегда одинаково: «Смотри, не разлюби меня. Твой В. Серов».
Он боялся, что она разлюбит, пока он пишет свои картины, что не дождётся, когда он заработает достаточно денег, чтобы им начать семейную жизнь. Боялся, что она найдёт кого-то получше, пока он ищет себя. Боялся, что его вечные сомнения и неуверенность в завтрашнем дне утомят её. Эти страхи преследовали его целых девять лет — с момента их первой встречи до дня свадьбы.
Валентину Серову было всего шесть лет, когда умер отец, знаменитый композитор Александр Николаевич Серов. Мать, Валентина Семёновна, была моложе мужа на четверть века — ещё совсем юной девушкой она брала у него уроки музыки, влюбилась в учителя и вышла замуж. Овдовев, Валентина Семёновна решила посвятить себя композиции и стала первой женщиной-композитором в России. Но сыну в этой жизни места почти не осталось.
Кстати, именно мать Серова позировала для картины Репина «Царевна Софья», хотя друзья художника вспоминали, что матушка его была доброй и душевной, совсем не похожей на суровую и грозную царевну Софью на картине.
Маленького Валю отправили к подруге, княжне Друцкой. Потом — к другим знакомым, а когда подрос — на учёбу за границу, в Германию, во Францию. Мать училась в консерваториях, а сын переезжал из одной чужой семьи в другую.
«Когда меня отдали в гимназию, это испортило жизнь и мне, и учителям — худшего ученика в классе не было», — вспоминал Серов. Учиться он не любил и не умел. Зато рисовал — всегда и везде. И это было единственное, что у него получалось.
В 1875 году мать привела его к Илье Репину. Великий художник, глядя на рисунки десятилетнего мальчика, сказал: «Будет толк». И не ошибся — Серов стал одним из самых дорогих и именитых портретистов России. Его называли мастером психологического портрета — никто лучше него не умел передать на холсте характер, настроение, душу человека. Но свои собственные чувства он так долго не решался доверить бумаге.
Но в 1880 году, когда восемнадцатилетний Валентин приехал в Петербург поступать в Академию художеств, он был бедным, не уверенным в себе, вечно сомневающимся юношей. Именно тогда судьба привела его в дом тётки, Аделаиды Семёновны Симонович.
Ольга Трубникова была тринадцатым ребёнком в семье. Её отец, Фёдор Трубников, когда-то богатый тамбовский помещик, спустил всё состояние и умер, прокутив наследство. Мать, оставшись с детьми без средств, перебралась в Петербург и зарабатывала шитьём нижнего белья. Она умерла от туберкулёза, когда Оля была ещё ребёнком.
Сироту собирались отдать в приют. Но у доктора Якова Мироновича Симоновича, лечившего её мать, не оказалось свободных мест, и он забрал девочку к себе «временно». Так и осталась Оленька в семье. У Симоновичей уже было пятеро детей, но к девочке они привязались так, что когда через несколько месяцев приют освободился, никто и слышать не хотел о том, чтобы её отдавать.
Олю называли Лёлей. Она была миниатюрной, с мелкими чертами лица, бледной кожей и серыми глазами. Современники говорили, что она похожа на голландку. Сам Серов позже скажет: «У неё лицо, с которого только ангелов писать».
Лёля работала в детском саду и школе, которые основала Аделаида Семёновна, помогала воспитывать младших детей. Каждую субботу в доме Симоновичей собиралась молодёжь: приходили студенты Академии — Валентин Серов, Михаил Врубель, Владимир Дервиз. Заводились романы. Две пары — Надя Симонович и Владимир Дервиз, а также Оля Трубникова и Валентин Серов — в итоге поженились. Но до свадьбы было ещё далеко.
Они полюбили друг друга почти сразу. Но Серов не решался сделать предложение — не был уверен, что сможет обеспечить семью. Заказов почти не было, жил он случайными заработками, перебивался с хлеба на воду. «Я вообще во всём сильно колеблющийся, но теперь крепну помаленьку и думаю, что понемногу и наши отношения установятся», — писал он Лёле из Абрамцева.
В 1885 году у Лёли заподозрили туберкулёз — болезнь, от которой умерла её мать. Её отправили на лечение в Крым, а потом — в Одессу, к родственникам. Диагноз не подтвердился, но девушка осталась на юге. Она устроилась гувернанткой в богатую семью доктора Чатскина, преподавала на музыкальных курсах, обрела самостоятельность.
Серов был в ужасе. Он боялся, что она останется там навсегда. В письмах его тревога выплёскивалась на бумагу: «Ты знаешь, я часто задаю себе вопрос: а что, если бы Чатскин предложил тебе стать его женой? Ты стала незаменима для его детей, а он сам вполне мог бы в тебя влюбиться. Может быть, и ты его любишь?.. Я серьёзно, эта мысль мучает меня».
Лёля терпеливо ждала. Она не торопила, не требовала. Она просто была — и этого Серову хватало, чтобы чувствовать себя не таким одиноким.
В 1887 году Серов написал «Девочку с персиками». Павел Третьяков купил картину за триста рублей — огромные по тем временам деньги. За роспись плафона «Феб лучезарный» тульские помещики Селезнёвы заплатили ему тысячу. У Серова наконец появилась уверенность.
Он поехал в Одессу делать предложение. Лёля сказала «да».
Они провели вместе несколько недель — ездили к морю, гуляли, говорили. По вечерам, пока Лёля шила или читала, Серов рисовал её портрет.
А потом он уехал в Венецию. И оттуда писал ей письма, в которых путались восторг от города, любовь к живописи и нежность к ней.
«Милая моя Лёля… Да, да, да. Мы в Венеции, представь. В Венеции, в которой я никогда не бывал. Хорошо здесь, ох, как хорошо. Вчера были на «Отелло», новая опера Верди: чудная, прекрасная опера. Артисты — чудо».
«Легко им жилось, беззаботно, этим мастерам XVI века Ренессанса. Я хочу таким быть — беззаботным; в нынешнем веке пишут всё тяжелое, ничего отрадного. Я хочу, хочу отрадного и буду писать только отрадное».
«Целую тебя, моя дорогая. А всё-таки другую не буду любить так, как тебя, моя, моя хорошая. Да, да, ведь ты моя. Ох, прости меня, но я люблю тебя».
Он подписывался: «Твой В. Серов». А иногда добавлял:
«У меня совершенный дурман в голове, но я уверен, что всё, что делалось воображением и рукой художника — всё, всё делалось почти в пьяном настроении, оттого они и хороши».
Свадьба состоялась 29 января 1889 года в Петербурге, во Введенской церкви Семёновского полка. Свидетелем был Илья Репин. Всё было так скромно, что шафер Сергей Мамонтов, приехав в церковь, не увидел никаких приготовлений.
— А будет ли сегодня венчание? — спросил он священника.
— Да, сейчас приедут, — ответил тот.
Прибыла невеста с родственниками. Жениха не было. Все заволновались. Наконец подъехал Серов — один, на извозчике, в пальто и шляпе. Расплатившись с кучером, он вошёл в храм и сказал: «Ну что ж, можно начинать».
После церемонии гости поехали в меблированные комнаты, где жил Серов, и пили чай. Вот и весь свадебный пир.
Чета Серовых прожила вместе 22 года. У них родилось шестеро детей — две дочери и четверо сыновей. Серов много работал, часто бывал в разъездах, и почти каждый день писал жене письма:
«Лёлюшка, дорогая, зачем так волнуешься по поводу ремонта и трат — это всегда так бывает. Главное — береги своё здоровье и детей, вот и всё — остальное пустяки, деньги дело наживное».
Лучшая подруга Ольги, Мария Львова, вспоминала: «Ольга Фёдоровна была и по наружности, и по внутреннему содержанию именно такая, какая нужна была Серову… Не имея никаких запросов к своей собственной жизни, она служила Серову как отклик всех его художественных желаний и обставила его жизнь во вкусе, который ему подходил».
Серов умер в 1911 году, прожив всего 46 лет. Ольга пережила его на 16 лет. До конца дней она хранила его письма и рассказывала детям, как он ждал её девять лет. И как боялся, что она разлюбит.
