Это звучит как сюжет антиутопии: огромный город, полный блеска и роскоши, в котором почти не слышно детского плача. Но для Парижа XVIII–XIX веков это было суровой реальностью. Современники с горечью называли столицу Франции «городом без младенцев». За этим емким и страшным определением скрывается сложный социальный, экономический и культурный феномен, превративший материнство в индустрию, а младенцев — в расходный материал.
Почему же Париж добровольно избавлялся от новорожденных? Давайте разберем этот феномен с точки зрения истории, медицины и социологии, опираясь на данные из научных работ.
В основе явления лежал парадокс: в доиндустриальном Париже ребенок, особенно младенец, был не просто обузой — он был угрозой выживанию семьи. Причины, толкавшие матерей на разлуку, варьировались от жестокой нищеты до требований моды, но всех их объединяла одна черта: восприятие младенца как неполноценного, почти неодушевленного существа, чья жизнь легко делегировалась.
Для подавляющего большинства парижанок (швей, прачек, торговок, жен ремесленников) каждый день был борьбой. Рождение ребенка означало немедленную остановку работы. В эпоху, когда не существовало ни оплачиваемых декретных отпусков, ни надежных контрацептивов, младенец становился прямым конкурентом за кусок хлеба.
Грудное вскармливание, длившееся около двух лет, действовало как природный контрацептив, но без него женщина снова быстро беременела. Парадокс разрешался просто: ребенка отправляли прочь, чтобы мать могла вернуться к станку или прилавку. Историк Жан-Луи Фландрен в своих работах подчеркивает, что до промышленной революции ребенок не воспринимался как центр семьи, а его смерть в младенчестве была статистической неизбежностью, к которой морально готовились.
В высших и средних слоях действовали иные мотивы. Для буржуазной семьи, стремящейся к респектабельности, публичное кормление грудью было табуировано, ассоциируясь с животным началом и простонародьем. Но глубже лежали социальные амбиции. Женщина из хорошей семьи была обязана блистать в салоне, сопровождать мужа, поддерживать социальные связи.
«Кормящая мать — это выбывший из обоймы игрок», — примерно так рассуждали в свете. Что касается аристократок, то для них материнство часто было досадной помехой череде удовольствий. Философ Жан-Жак Руссо в своем «Эмиле» яростно бичевал эту практику, провозгласив моду на естественное вскармливание. Но сила тренда оказалась такова, что даже после пламенных призывов Руссо, количество детей, отправляемых в деревню, только росло вплоть до конца XIX века.
Сам процесс был отлажен до жути рационально. Сразу после родов, иногда в первые же часы, ребенка заворачивали в пеленки и передавали посреднику. Ключевую роль играли meneurs (погонщики) или recommandaresses (рекомендательши) — специальные агенты, часто бывшие кормилицы.
Они забирали младенцев в Париже и организованными партиями, в плетеных корзинах, набитых соломой, или просто на руках, везли их за десятки, а то и сотни километров. Основным «поставщиком» кормилиц для Парижа стала Нормандия, особенно ее департаменты — Эр и Орн. Дорога длилась по несколько дней.
По данным историка Джорджа Сассмана, изучавшего этот феномен, смертность во время таких транспортировок была катастрофической. Младенцы гибли от холода, голода, недостатка воздуха в переполненных повозках.
Дошло до того, что перед отправкой детей перестали крестить, чтобы не тратить деньги на обряд перед неминуемой, как казалось, смертью. Крестили уже тех, кто выживал по прибытии. Это было циничное, но точное предсказание: по разным оценкам, до 70-90% отправленных в деревню детей не доживали до года.
Кем были кормилицы? Это крестьянки, часто сами находящиеся на грани выживания. Для них это был один из немногих способов заработка. Вынашивая и потеряв собственного ребенка (что было частым явлением) или пытаясь прокормить свою многодетную семью, женщина брала на вскармливание одного, а иногда и двух парижских младенцев. Платили им гроши. На попечении одной измученной крестьянки могло оказаться до 4-5 младенцев одновременно, включая собственных.
Молока на всех не хватало. В ход шли «заменители»: тряпочки с разжеванным хлебом, кашицы на воде, молоко животных. Санитарные условия в хижинах были чудовищными. Педиатр и историк медицины, изучавший отчеты инспекторов того времени, назвал бы эти деревенские «ясли» не иначе как центрами по распространению желудочно-кишечных инфекций. По сути, это была форма пассивной, экономически мотивированной эвтаназии.
Шансы ребенка на выживание напрямую зависели от толщины кошелька родителей. Судьба детей из бедных семей была самой незавидной. Родители платили самый минимум, ребенок попадал к самой бедной кормилице в самую отдаленную деревню. Контроль отсутствовал.
Буржуазия могла позволить себе выбирать. Существовали агентства с рекомендациями. Родители могли навещать детей или требовать привезти их для «смотрин». Для таких семей выбирали кормилиц поближе к Парижу, с хорошими отзывами. Плата была выше. Здесь шансы выжить резко возрастали, хотя риск оставался высоким по современным меркам.
Элита нередко выписывала кормилицу прямо в свой городской особняк. Женщину из деревни забирали в Париж, где она жила в отдельной комнате, хорошо питалась и находилась под надзором. В этом случае ребенок оставался под контролем матери и врачей, хотя эмоциональная связь все равно перепоручалась.
Но в большинстве своем даже в богатых семьях предпочитали отослать ребенка в деревню, чтобы его крики не нарушали покой дома. Философ Мишель де Монтень еще в XVI веке с иронией писал: «Я не могу принять ту страсть, с какой женщины целуют новорожденных младенцев, у которых еще нет ни движений души, ни определенной формы… Я с большей охотой согласился бы видеть, как кормят ребенка в доме матери, но чтобы кормилица была здоровой и хороших нравов».
Удивительным образом этот массовый «аутсорсинг» материнства просуществовал несколько столетий. Его закат начался лишь во второй половине XIX века под влиянием трех сил. Открытия Луи Пастера произвели революцию в сознании. Врачи поняли механизмы передачи желудочно-кишечных инфекций и доказали, что искусственное вскармливание и плохой уход в деревнях равносильны смертному приговору. Медицинское сообщество начало кампанию за гигиену и материнское молоко.
Кроме того, государство наконец осознало демографическую катастрофу. Франция, проигрывавшая по темпам прироста населения соседней Германии (особенно после поражения в войне 1870 года), не могла позволить себе терять сотни тысяч граждан на пороге жизни. Рождаемость упала, и каждым ребенком начали дорожить. Выживание младенцев стало вопросом национальной безопасности и военной мощи.
И, наконец, буржуазная мораль конца XIX века канонизировала образ матери-кормилицы. Кормить самой стало модно, патриотично и богоугодно. В 1894 году был принят Закон Русселя — первый серьезный законодательный акт по защите младенцев. Он ввел обязательный врачебный надзор за детьми, отданными на вскармливание, и создал систему государственных инспекций. Это положило конец бесконтрольному убийственному «конвейеру».
Феномен «города без младенцев» — это мрачное зеркало, в котором отразились иерархия классового общества, бесправие женщин, полное отсутствие научной медицины и способность человека рационализировать даже смерть самого близкого существа. Париж, отослав сотни тысяч детей на смерть в далекие деревни, заплатил за свой блеск страшную цену, о которой сегодня напоминают лишь сухие строки исторических демографических сводок.
