Фотография лежала на столе следователя третий день. Чёрно-белый снимок декабря 1925 года: лицо молодого человека с закрытыми глазами, тёмная борозда на шее, неестественно вытянутая правая рука. Шестьдесят пять лет этот снимок хранился в казённой папке, и никто не задавал ему вопросов, на которые он мог бы ответить.
Эдуард Хлысталов поправил настольную лампу и склонился ниже. Он знал это лицо по хрестоматиям, по памятнику на Тверском бульваре, по золотистым корешкам собрания сочинений. Но на снимке перед ним лежал не поэт. Перед ним лежал потерпевший.
На лбу, чуть выше правой брови, виднелось вдавленное повреждение продолговатой формы с чёткими краями. В акте первичного осмотра тела его не описали вовсе. Словно его не существовало. Но фотографическая пластинка не умеет лгать, и вмятина смотрела на следователя из 1925 года так отчётливо, будто её нанесли вчера.
В начале 1990-х Хлысталов, полковник московской милиции с тридцатилетним стажем, получил возможность заново изучить обстоятельства гибели Сергея Есенина. Архивы приоткрылись, и дело, которое прежде считалось навсегда закрытым, оказалось на его столе. То, что он обнаружил в старых бумагах, оказалось тревожнее любых версий.
Двадцать восьмого декабря 1925 года, около десяти часов утра, комендант ленинградской гостиницы «Англетер» Василий Назаров вместе с журналистом Георгием Устиновым вскрыли дверь пятого номера. Есенин был приглашён на обед накануне, не пришёл и не отзывался на стук. Дверь оказалась запертой изнутри.
Комната, которую они увидели, мало походила на место, где человек спокойно принял последнее решение. Вещи были разбросаны. На полу лежал перевёрнутый канделябр. Справа от входа, у вертикальной трубы парового отопления, на высоте около двух с половиной метров, висело тело поэта. Для петли была использована верёвка от чемодана.
Вызванный милиционер составил краткий протокол осмотра. Судебный медик Гиляревский провёл вскрытие и зафиксировал смерть от асфиксии вследствие повешения. Заключение было коротким, почти формальным. Никакого уголовного дела не возбудили. Тело поэта через два дня отправили в Москву.
Последнее стихотворение, написанное, по свидетельству друзей, кровью, передали Вольфу Эрлиху. «До свиданья, друг мой, до свиданья…» Эти строки стали частью посмертной легенды и одновременно главным аргументом сторонников версии о добровольном уходе.
Но у следователя Хлысталова, привыкшего работать с местами происшествий, а не с литературными легендами, сразу возникли вопросы к протоколу. Точнее, к тому, чего в протоколе не было.
Первое, что бросилось ему в глаза: акт осмотра места происшествия был составлен с грубейшими нарушениями даже для 1925 года. Не указан точный способ крепления верёвки к трубе. Не описано, на чём стоял человек перед тем, как петля затянулась. В номере не было достаточно высокой мебели. Труба отопления проходила почти под потолком.
Хлысталов замерил пропорции по фотографиям. Рост Есенина составлял около 168 сантиметров. Высота трубы, по различным техническим данным гостиницы, достигала примерно двух с половиной метров. Для того чтобы закрепить верёвку и просунуть голову в петлю, Есенину потребовалось бы встать на предмет высотой не менее метра. Тумбочка, стоявшая рядом, была значительно ниже. На снимках она видна отчётливо.
Откуда поэт дотянулся до трубы? Протокол не давал ответа. И не потому, что ответ был очевиден. Потому что вопрос не задавался.
Вторая странность касалась повреждений. На посмертных фотографиях, помимо странгуляционной борозды на шее, видна вмятина на лбу и повреждение под правым глазом. Судебный медик Гиляревский в акте вскрытия не дал этим следам никакого объяснения. Более того, он их попросту не упомянул.
Хлысталов, всю жизнь расследовавший убийства, знал: след на лбу мог быть оставлен тупым предметом. Рукояткой револьвера. Подсвечником. Любым тяжёлым предметом, которым оглушают человека перед тем, как инсценировать повешение.
Мог быть. Но мог и не быть. Доказательства шестидесятипятилетней давности не давали права на однозначный вывод. И именно это мучило следователя больше всего.
Он стал собирать свидетельства по крупицам. Сопоставлял воспоминания людей, видевших тело. Поэтесса Елизавета Стюарт, находившаяся в Ленинграде в те дни, позже вспоминала, что рука Есенина в гробу была обожжена. Литератор Лазарь Берман описывал рану на лице. Художник Василий Сварог, сделавший рисунок мёртвого Есенина, зафиксировал на лбу тёмное пятно.
Официальные же документы были скупы до подозрительности. Словно кто-то старательно убрал из них всё, что не укладывалось в единственную дозволенную версию.
Хлысталов обратил внимание и на обстоятельства последних дней поэта. Есенин приехал в Ленинград 23 декабря. Остановился в «Англетере». Навещал знакомых. По воспоминаниям, был возбуждён, строил планы, говорил о новом журнале, который хотел издавать. Это мало вязалось с образом человека, готовящегося к уходу из жизни.
Но и это не было доказательством. Хлысталов знал, что внешнее оживление порой скрывает принятое решение. Он не позволял себе подменять расследование версией.
В 1992 году при Союзе писателей была создана комиссия, которая привлекла к изучению обстоятельств смерти Есенина группу судебно-медицинских экспертов. Они работали с фотографиями, с актом вскрытия, с протоколом осмотра.
Результат оказался неоднозначным. Часть экспертов пришла к выводу, что повреждения на лице и лбу не противоречат картине повешения и могли быть получены посмертно, при контакте лица с горячей трубой отопления. По этой версии, тело прижималось лбом к трубе, и высокая температура металла оставила вдавленный ожог.
Версия была логичной. Но у неё имелась проблема: форма повреждения. Хлысталов показывал снимки криминалистам, не сообщая, кто на них изображён. Несколько специалистов, не зная контекста, описали след на лбу как вероятное повреждение от удара.
«Это не ожог», сказал ему один из экспертов, рассматривая увеличенный снимок. «Края слишком ровные. Ожог от трубы дал бы другую картину. Но без оригинала я не подпишу заключение».
Оригинала не было. Тело Есенина кремировали. Или, точнее, похоронили на Ваганьковском кладбище, но в 1990-е годы вопрос об эксгумации даже не рассматривался.
Хлысталов нашёл и другие несоответствия. В номере «Англетера» обнаружили порез на правой руке Есенина. Официальная версия гласила, что поэт надрезал вену, чтобы написать кровью последнее стихотворение. Версия красивая и трагическая. Но судебный медик не зафиксировал, была ли рана на руке прижизненной или посмертной. Для 1925 года такая небрежность не была исключительной. Для следователя 1990-х она была непростительной.
Была ещё одна деталь, на которую обращали внимание не только криминалисты, но и литературоведы. Стихотворение «До свиданья, друг мой, до свиданья» Есенин передал Эрлиху, по словам последнего, за день или за два до гибели. Эрлих утверждал, что поэт написал его кровью, потому что в номере не оказалось чернил.
Но Эрлих, близкий друг Есенина, в своих воспоминаниях путался в датах и деталях. Его показания, зафиксированные в 1926 году, отличались от тех, что он давал позже. Хлысталов аккуратно выписал расхождения. Их набралось больше десятка.
Это не означало, что Эрлих лгал. Это означало, что его слова нельзя было принимать как единственное основание для реконструкции последних часов.
Полковник обратил внимание и на политический контекст. К декабрю 1925 года Есенин находился под пристальным наблюдением ОГПУ. Его неоднократно задерживали, против него возбуждались дела о хулиганстве и антисоветских высказываниях. Поэт был неудобной фигурой: любимец публики, не поддающийся контролю, непредсказуемый.
Существовала ли у спецслужб причина желать его смерти? Хлысталов не считал себя вправе утверждать это категорически. Он был следователем, а не публицистом. Но он фиксировал факты: после гибели Есенина его архив был частично изъят, часть рукописей исчезла, а в 1926 году началась масштабная кампания против «есенинщины», развёрнутая с явного одобрения партийного руководства.
Мёртвый Есенин оказался почти так же неудобен, как живой. Но мёртвого можно было объявить жертвой собственных пороков. Живого приходилось терпеть.
К 1993 году работа комиссии при Союзе писателей завершилась. Итоговое заключение гласило: оснований для возбуждения уголовного дела по факту убийства Есенина не обнаружено. Версия самоубийства признана наиболее вероятной.
Хлысталов с выводом не согласился. Он продолжал публиковать результаты своих исследований, выступал в печати, настаивал на том, что следствие 1925 года было проведено с нарушениями, а повторная экспертиза не получила доступа к полному объёму материалов.
Но голос одного полковника милиции весил немного в сравнении с коллективным заключением комиссии.
Дело закрыли. Точнее, его так и не открыли. Формально уголовное дело по факту гибели Есенина не возбуждалось ни в 1925-м, ни в 1990-х. Была проверка. Проверка пришла к выводу, что проверять нечего.
Почему закрыли? Ответ, как и в большинстве подобных случаев, складывался не из одного, а из нескольких обстоятельств.
Прежде всего, не существовало тела. Эксгумация могла бы дать ответ на вопрос о характере повреждений, но для неё требовались юридические основания, которых проверка не обнаружила. Замкнутый круг: чтобы получить основания, нужно было исследовать тело, а чтобы исследовать тело, нужны были основания.
Далее, ключевые свидетели к 1990-м годам были мертвы. Эрлих умер в 1966-м. Устинов скончался в 1932-м. Назаров ушёл из жизни ещё раньше. Показания, данные ими при жизни, невозможно было перепроверить перекрёстным допросом.
Наконец, эпоха. В начале девяностых страна занималась собственным выживанием. Гибель поэта шестьдесят пять лет назад не стояла в числе приоритетов ни для прокуратуры, ни для общества в целом. Интерес к теме был велик, но институциональной воли довести расследование до конца не хватило.
Хлысталов продолжал работать над делом Есенина до самой своей смерти в 2003 году. Он оставил после себя несколько книг и десятки статей. Его обвиняли в предвзятости, в том, что он подгоняет факты под заранее выбранную версию. Отчасти критика была справедливой: в поздних публикациях полковник всё больше переходил от сомнений к обвинениям.
Но ранние его наблюдения, сделанные холодным профессиональным взглядом, по-прежнему остаются без ответа. Вмятина на лбу не получила убедительного объяснения. Акт осмотра места происшествия не стал полнее. Протокол вскрытия не стал подробнее.
В криминалистике есть понятие, которое следователи не любят произносить вслух: недоказуемо. Оно не указывает на то, что «невиновеуказывает нане значит «виновен»указывает на то, чтоначает, что истиозначает, что истина недоступна.ится в точке, до которой дотянуться уже невозможно.
В 2005 году на доме по Литейному проспекту, где когда-то стояла гостиница «Англетер», повесили памятную табличку. Текст на ней сообщал, что в этом здании провёл последние дни Сергей Есенин. Ни слова о том, как именно эти дни закончились.
Фотография с вмятиной на лбу по-прежнему доступна в архивах. Любой, кто видел её, задаёт себе тот же вопрос, который задавал Хлысталов, склоняясь над ней в тусклом свете настольной лампы.
Ответа лампа не давала. Но и погасить её полковник так и не смог.
