Август 1905 года выдался тревожным: революция только что захлебнулась, с Дальнего Востока, из-под Мукдена и Порт-Артура, тянулись эшелоны с искалеченными солдатами.
Женщина, что вышла из вагона третьего класса, ничем не напоминала сестру милосердия: солдатские сапоги, гимнастерка, перетянутая ремнями, и папаха. Невысокая, жилистая, с острым взглядом тёмных глаз, она двигалась так, как двигаются люди, привыкшие не к прогулкам по Невскому, а к конным атакам и ночным переходам через сопки.
Репортёр «Русского слова», дежуривший у вокзала, принял было её за ординарца при каком-нибудь генерале и очень удивился, когда женщина заговорила с комендантом станции на чистейшем японском, а затем — не меняя интонации — на маньчжурском.
Так столичная публика впервые услышала имя Елены Михайловны Постоноговой, которую полтора года все в Маньчжурской армии знали как поручика Михаила Николаевича Смолко. Надев мужской мундир, взяв чужое имя, женщина не просто сидела в штабах над картами, а ходила в разведку, рубилась с японцами, добывала «языков».
История Елены Постоноговой ведет свой отсчет с 1878-го года. Родилась во Владивостоке, который тогда был не столицей Приморья, а шумным, многоязычным военным постом на краю Российской империи.
Отец — еврей самого простого происхождения — был солдатом. Какая судьба уготована дочери рядового? Максимум — место учительницы или жены какого-нибудь мелкого приказчика. Но Елена получила образование, которое было недоступно даже многим столичным аристократкам: окончила Восточный институт, бывший в те времена кузницей кадров для разведки и дипломатического ведомства.
Склонность к языкам, вероятно, была врожденной: китайский, японский, корейский, маньчжурский, польский и немецкий языки женщина знала отлично. В конце 19-го века женщина-полиглот, да еще и владевшая настолько специфической группой языков, — явление почти фантастическое. Японцы, которые слышали её переводы, не верили, что перед ними европейка: настолько тонко она чувствовала особенности их речи.
В 1900 году, во время «боксёрского восстания» в Китае, Елена уже была, что называется, в обойме. Первый боевой опыт в 22 года — поход русских войск на Пекин. За эту кампанию она получила медаль и вкус к риску.
Когда началась русско-японская война, женщине объявили, что она могла бы стать переводчицей при штабе. Елену это не устраивало: она отрезала волосы, переоделась в солдатскую форму и назвалась Михаилом Николаевичем Смолко, став разведчиком.
Почему именно «Смолко»? Возможно, это была девичья фамилия её матери, возможно — конспиративный псевдоним. В истории Елены Михайловны много загадок и вопросов без ответов.
Газета «Русское слово» 14 сентября 1905 года писала: «Смолко хлопочет об отправке её за границу для лечения болезни и ран, полученных в нынешнюю войну».
Ран — во множественном числе. Под Лунваном и Данваном шли жесточайшие бои. Каждый выезд кавалерийской разведки за линию фронта мог стать последним. «Поручик Смолко», к тому же, отличался бесшабашной храбростью.
Когда её ранили в грудь, фельдшер, бинтуя, понял, что перед ним — не мужчина. Но в условиях военного времени, на фоне катастрофы русской армии (Мукден, Цусима), этот секрет не стал скандалом: командиры предпочли закрыть на этот пикантный факт глаза. Слишком ценным был «Михаил Николаевич», который мог переговорить с пленным хунхузом и тут же прочесть перехваченный японский приказ.
За личное мужество «поручик Смолко» получил две медали: за Китайский поход и медаль на Георгиевской ленте с надписью «За храбрость». Солдатский Георгий, который женщина получила, сражаясь как мужчина.
Зачем она это делала? В 1905 году, приехав в Петергоф раненой, Елена могла снять маску, надеть корсет… Да её бы носили на руках как «героиню Порт-Артура». Но «поручик Смолко» снова ушел в тень.
Существует версия, что Михаилом Смолко звали её брата, любимого мужчину или близкого родственника, погибшего в первых же боях. Елена могла занять его место. В русской истории такое встречалось: сестра шла на войну вместо брата, а невеста мстила за убитого жениха.
Вторая версия: Елена была слишком умна для роли жены и хозяйки патриархальной провинциальной семьи, ей бы тесно стало в кухне или в гостиной. Восточный институт дал ей кругозор, но не дал прав. В Российской империи женщина не могла сделать карьеру разведчика, а мужчина — мог. Героиня обошла этот запрет.
После Русско-японской войны след «поручика Смолко» теряется и снова появляется на исторической сцене уже в Первую мировую, а затем — в Гражданскую. Здесь начинается самое загадочное: мемуары белогвардейцев о ней молчат, а «красные архивы» говорят однозначно — служила в контрразведке белой армии.
К 1919 году Елене уже 40 с лишним. Гражданская война, расколовшая страну пополам. Никольск-Уссурийский, где она живет, несколько раз переходил из рук в руки: Колчак, атаманы Семёнов и Калмыков, японские интервенты, наконец, красные партизаны.
Знание языков снова оказалось востребовано — теперь в белогвардейской контрразведке. Работа переводчиком при допросах. Многие, кто владел оружием и языками, в ту страшную эпоху пытались делать вид, что они «нейтральные специалисты». Но 25 марта 1920 года, когда власть снова перешла к красным, в дверь дома Елены Михайловны в Никольске-Уссурийском постучали.
Следствие длилось четыре месяца. Постоногову этапировали в Омск — бывшую столицу Колчака, где работала ГубЧК, выкорчёвывая «контрреволюционное гнездо».
Представьте: кабинет следователя, лампочка без абажура, на столе — её награды. Следователь, молодой, убежденный в правоте революции, смотрит на неё с недоумением.
— Постоногова, вы — женщина, еврейка, бывшая дворянка? Почему вы служили белогвардейцам?
— Я не дворянка, мой отец из крестьян, а я — солдат. Я воевала за Россию, когда вы ещё под стол пешком ходили. Я присягала Отечеству, за него и сражалась.
— Отечество для трудящихся — это Советская власть. А вы шпионили на Колчака.
— Шпионила? Я переводила с японского на русский, с русского на китайский. А вы хотите перевести меня из живых в мёртвые. Пожалуйста. Только не надо мне читать лозунги. — Елена усмехается, поправляя мужской ворот рубахи.
Интересная деталь: в документах Омской ГубЧК она проходит как «Смолко-Постоногова-Козак». Козак — возможно, фамилия мужа или конспиративная кличка. Постоногова была приговорена к высшей мере наказания 30 июля 1920 года. В тот же день того самого «поручика Смолко», которого в 1905 году носила на руках вся армия, расстреляли.
В 1995 году прокуратура Омской области реабилитировала Елену Михайловну Постоногову. Сегодня можно найти лишь скупые строчки из Книги памяти Омской области: «Родилась… Знала языки… Расстреляна».
Визуальный портрет этой женщины пока остаётся белым пятном — ни единого достоверного фото. О судьбе мы знаем по документам «дела», газетным заметкам 1905 года и мемуарным свидетельствам. История, увы, запечатлела поступки, но не лицо.
