ДЕВОЧКА ИЗ МАГАДАНА
Летом 1998 года на Ярославском вокзале Москвы с дальневосточного поезда сошла пожилая женщина. Она проделала путь длиной в восемь тысяч километров из посёлка Ола Магаданской области. В сумке лежало прошение о реабилитации человека, чьё имя когда-то наводило ужас на всю страну. Женщину звали Наталья Хаютина, и она была приёмной дочерью Николая Ежова, бывшего наркома внутренних дел СССР.
Наталья помнила, как отец пел ей «Калинку» перед сном, своими руками мастерил двухполозные коньки и теннисную ракетку, каждый день приносил конфеты и лично учил кататься на лыжах. Поверить, что этот добродушный человек был организатором массовых расстрелов, для неё оказалось невозможно.
Военная коллегия Верховного суда в реабилитации отказала. Часть обвинений против Ежова действительно была сфабрикована, но факт оставался фактом: именно по его приказам в 1937–1938 годах были расстреляны сотни тысяч людей, а полтора миллиона подверглись репрессиям.
Что стояло за этой жестокостью? И как невзрачный человек с начальным образованием и ростом в 151 сантиметр оказался на вершине советской карающей машины?
СЫН ЗЕМСКОГО СТРАЖНИКА
Николай Ежов появился на свет 1 мая 1895 года. В анкетах он неизменно указывал местом рождения Петербург, а отца называл рабочим литейного завода.
Однако историк Алексей Павлюков, изучив архивы, установил иную картину. Отец будущего наркома, Иван Ежов, был уроженцем села Волхонщина Тульской губернии. Отслужив в Литве срочную в музыкантской команде 111-го Донского пехотного полка, он остался на сверхсрочную, женился на местной девушке-литовке, а после отставки устроился в земскую стражу, то есть в полицию.
Семья проживала в селе Вейвяряй Мариампольского уезда Сувалкской губернии, на территории нынешней Литвы. Этот факт Ежов тщательно скрывал всю жизнь, ведь для партийца сталинской эпохи родство с царской полицией было тяжёлым пятном.
В начальном училище мальчик отучился всего три года. В 1906 году отец отправил его к родственнику в Петербург осваивать портняжное ремесло. Учиться на портного Николаю быстро наскучило. В анкетах он потом напишет, что с 1911 года работал учеником слесаря на Путиловском заводе, однако документальных подтверждений этому нет.
Путиловский завод был авангардом рабочего класса, и принадлежность к его пролетариям сулила карьерные преимущества. Ежов всю жизнь конструировал себе удобную биографию: приписывал революционную деятельность, корректировал дату вступления в партию, умалчивал о литовском происхождении матери, хотя свободно говорил по-литовски и по-польски.
В июне 1915 года, когда шла Первая мировая война, Ежов добровольцем ушёл на фронт. Пройдя подготовку в 76-м запасном пехотном батальоне в Туле, он был направлен на Северо-Западный фронт, в 172-й Лидский пехотный полк. На передовой он получил лёгкое ранение, затем заболел и попал в госпиталь.
Из-за малого роста, всего 151 сантиметр, военно-медицинская комиссия вынесла вердикт: к строевой службе не годен. Над ним посмеивались даже медсёстры. Командование решило, что оставить коротышку в строевой части было бы насмешкой над армией.
Знала бы та комиссия, кем станет этот человек через двадцать лет.
КАЛЛИГРАФ В АРТИЛЛЕРИЙСКОЙ МАСТЕРСКОЙ
В начале лета 1916 года Ежова направили в тыловую артиллерийскую мастерскую в Витебске. Здесь его определили писарем, и выбор оказался безошибочным. Несмотря на скудное образование, Ежов обладал безупречной грамотностью и каллиграфическим почерком. К этому прибавлялась цепкая память и острый практический ум. Именно эти качества, а вовсе не революционные подвиги, станут его пропуском наверх.
После демобилизации в начале 1918 года Ежов осел в Твери, устроился рабочим на стекольный завод. Дату вступления в партию большевиков он позднее подправит: в действительности это произошло в августе–сентябре 1917 года, но в биографии он укажет март, то есть ещё до Февральской революции. Расчёт был точен: к «старым большевикам» причисляли тех, кто вступил в партию до лета семнадцатого, и это открывало совсем другие двери.
В 1919 году Ежова призвали в Красную армию. Он попал на саратовскую радиобазу по подготовке специалистов и вскоре стал комиссаром. Грамотность помогла ему выделиться среди окружающих: его заметили, начали продвигать. В начале двадцатых Ежов уже заведовал агитационно-пропагандистским отделом Татарского обкома РКП(б). Затем последовали назначения одно за другим: Марийский обком, Семипалатинский губком, Киргизский обком, Казахский крайком. На каждом посту он зарекомендовал себя непримиримым борцом с партийной оппозицией.
ВОРОБУШЕК
Крутой поворот в судьбе Ежова произошёл в декабре 1925 года, когда он приехал в Москву делегатом XIV съезда партии. В гостинице его номер оказался рядом с номером Ивана Михайловича Москвина, влиятельного партийного аппаратчика, который вскоре возглавит Орграспредотдел ЦК ВКП(б), ведавший расстановкой руководящих кадров по всей стране. Москвин, узнав, что Ежов тоже петербуржец, пригласил его на чай и был впечатлён трудолюбием и исполнительностью собеседника.
В феврале 1927 года Москвин перевёл Ежова из Казахстана в Москву на должность инструктора своего отдела. Позднее он высоко оценит деловые качества подчинённого, но отметит существенный недостаток: Ежов не умеет останавливаться.
Писатель Лев Разгон, зять Москвина, переживший лагеря, вспоминал, как Ежов часто бывал у них дома. Жена Москвина, Софья Андреевна, кормила гостя вкусными обедами и, ласково называя его «воробушком», подкладывала лучшие куски.
– Вы такой маленький, вам надо больше кушать, – приговаривала она.
Когда в 1937 году Москвина арестуют по приказу его бывшего протеже, в тюрьму попадёт и Софья Андреевна. Ежов прикажет следователям получить от неё показания о попытке его отравить. Обоих расстреляют.
ПОД КРЫЛОМ ВОЖДЯ
В ноябре 1930 года, после ухода Москвина из ЦК, Ежов занял его место заведующего Орграспредотделом и лично познакомился со Сталиным. Вождь быстро оценил главное качество нового кадровика: абсолютную готовность выполнить любое поручение. Ежов усердно проводил сталинскую линию, чистил партийные ряды от «ненадёжных», составлял досье на потенциальных оппонентов.
В 1933–1934 годах его включили в Центральную комиссию по чистке партии. На XVII съезде в 1934 году он возглавил мандатную комиссию, был избран членом ЦК и заместителем председателя Комиссии партийного контроля. С февраля 1935-го стал председателем КПК и секретарём ЦК.
После убийства Кирова 1 декабря 1934 года Ежов возглавил следствие по этому делу. Сталин лично дал указание искать след оппозиции, и прежде всего троцкистов и зиновьевцев.
Ежов обладал безошибочным чутьём на желания хозяина. Он понимал, что если вождь не доверил расследование наркому НКВД Генриху Ягоде, значит, над тем сгустились тучи. Доказать прямую причастность Зиновьева и Каменева к организации убийства не удалось, на суде в январе 1935 года им пришлось признать лишь «моральное соучастие». Но Сталин посчитал задачу выполненной: удалось показать стране «истинное лицо» бывших оппозиционеров.
В 1935 году Ежов руководил следствием по так называемому Кремлёвскому делу, в рамках которого якобы была раскрыта террористическая группа среди работников кремлёвской комендантской службы и библиотекарей. Главным обвиняемым стал секретарь ЦИК Авель Енукидзе, крёстный отец жены Сталина Надежды Аллилуевой, который, по мнению вождя, знал слишком много семейных секретов.
Ежов увязал это дело с именами Троцкого, Зиновьева и Каменева. Были осуждены десятки человек. Рвение нового фаворита снова удовлетворило Сталина.
А вот в Ягоде он разочаровался. В сентябре 1936 года из отпуска в Сочи Сталин отправил телеграмму в Политбюро: Ягода не оправдал доверия в борьбе с троцкистами, предлагаю срочно назначить на пост наркома внутренних дел Николая Ивановича Ежова. На следующий день назначение состоялось.
ЖЕЛЕЗНЫЙ НАРКОМ
1 октября 1936 года Ежов подписал первый приказ о вступлении в должность наркома НКВД. Человек, никогда прежде не работавший в органах госбезопасности, возглавил самую могущественную силовую структуру страны. Но у него уже была готовая концепция. Ещё до прихода на Лубянку он разработал план масштабных чисток: давить «правых», давить «левых», зачищать по национальным диаспорам.
Первым делом он начал обновление кадров. В аппарат НКВД пришли сотни новых людей, в основном с периферии, которыми было проще управлять. Оклады сотрудников спецслужб выросли почти вчетверо и стали выше, чем у партийных чиновников и военных. С особым рвением Ежов расправлялся с наследием Ягоды: лично допрашивал бывшего наркома, говорил коллегам, что тот якобы пытался разбрызгать ядовитую ртуть на шторах его кабинета.
– Не смотрите, что я маленького роста, – заявил он на одном из первых совещаний на Лубянке. – Руки у меня крепкие. Никакой пощады врагам народа не будет.
По воспоминаниям бывших сотрудников НКВД, Ежов любил врываться в допросные комнаты и лично избивать подследственных.
ПРИКАЗ СМЕРТИ
2 июля 1937 года Политбюро приняло постановление «Об антисоветских элементах», предписывавшее взять на учёт всех бывших кулаков, а самых активных немедленно арестовать и расстрелять.
30 июля Ежов подписал оперативный приказ № 00447, который стал фундаментом Большого террора. Приказ делил репрессируемых на две категории: первая, расстрел, и вторая, лагерь на срок от восьми до десяти лет. Для каждого региона устанавливались лимиты, и местные начальники НКВД тут же принялись соревноваться в их перевыполнении.
Массовые аресты начались 5 августа 1937 года. По инициативе Ежова были воссозданы внесудебные «тройки», в состав которых входили высокопоставленный сотрудник НКВД, партийный деятель и прокурор. Ни адвоката, ни реального рассмотрения дела. Приговоры выносились за считанные минуты, часто заочно.
В региональные управления летели телеграммы с требованием увеличить число арестованных. Если местный начальник рапортовал, что лимиты исчерпаны, в ответ следовало: «Зачищено мало». И лимиты послушно увеличивались.
С января 1937-го по август 1938-го Ежов отправил Сталину около пятнадцати тысяч спецсообщений, то есть более двадцати документов в день, с докладами об арестах, протоколами допросов, запросами на санкционирование новых репрессивных акций. Вождь просматривал расстрельные списки и ставил свои пометки.
17 июля 1937 года Ежов был награждён орденом Ленина «за выдающиеся успехи в деле руководства органами НКВД». В газете «Правда» появилась песня казахского акына Джамбула:
«Я славлю батыра Ежова, который,
Раскрыв, уничтожил змеиные норы…»
Улицы городов были увешаны плакатами: мускулистый чекист стальными рукавицами душит контрреволюционную гидру. Подпись гласила: «Да здравствует сталинский нарком Николай Иванович Ежов!»
ЖЕНА НАРКОМА
Со своей второй женой, Евгенией Соломоновной Фейгенберг, Ежов познакомился в 1929 году на курорте в Сочи. Евгения, уроженка Гомеля, к тому времени успела побывать замужем дважды: сначала за слесарем Лазарем Хаютиным, с которым уехала в Одессу, потом за инженером Александром Гладуном, с которым несколько лет прожила за границей в Лондоне. Курортный роман с невзрачным партийным чиновником стремительно перерос в брак: Евгения разглядела в Ежове перспективу и не ошиблась.
Став женой восходящей звезды, Евгения возглавила редакцию журнала «СССР на стройке» и устроила в квартире литературный салон, который привлёк цвет московской интеллигенции. Среди постоянных гостей были писатели Исаак Бабель, Михаил Шолохов, журналист Михаил Кольцов. Евгения была женщиной яркой, свободных нравов, и её увлечения не оставались тайной для окружающих.
Сталин дважды рекомендовал Ежову развестись: жена дискредитирует наркома. Ослушаться было невозможно. Весной 1938 года Евгению отстранили от работы в журнале, психическое состояние её резко ухудшилось. С диагнозом «астено-депрессивное состояние» её поместили в санаторий имени Воровского. В ноябре одна за другой были арестованы её ближайшие подруги. Евгения получила анонимное письмо с обвинениями в шпионаже. В санаторий от мужа пришла посылка: небольшой сувенир и снотворное.
По версии следствия, безделушка была условным знаком: снотворное нужно выпить весь. 19 ноября 1938 года Евгению обнаружили в палате без сознания. Через два дня, 21 ноября, она скончалась. В акте вскрытия было записано: смерть наступила в результате отравления снотворным. Ежов на похороны не пришёл.
До сих пор историки спорят, покончила ли Евгения с собой или ей «помогли». Позже, когда Ежова допрашивали, он, по воспоминаниям, обронил фразу:
– Пришлось принести жертву ради своего спасения.
Любовный треугольник Ежов — Евгения — Бабель фигурировал в следственном деле наркома. Ежов заявил, что «особая дружба» его жены с писателем носила шпионский характер. Бабеля арестовали в мае 1939 года и расстреляли в январе 1940-го. Он стал одной из последних жертв кровавого наркома.
МАЛЕНЬКАЯ НАТАША
Своих детей у четы Ежовых не было. В 1933 году они взяли из детского дома пятимесячную девочку и назвали её Натальей. Нарком, которого вся страна знала как безжалостного палача, испытывал к приёмной дочери поразительную нежность. Он лично возился с ребёнком, пел народные песни приятным тенорком, дурачился и кормил игрушечного поросёнка. Прислуга говорила девочке только, что папа «большой начальник».
После ареста отца шестилетнюю Наталью посадили в охраняемый вагон и повезли в Пензу. В дороге конвойная женщина сказала:
– Теперь твоя фамилия Хаютина.
– Нет, я Ежова, – ответила девочка.
Женщина ударила ребёнка по лицу.
В Пензенском детском доме № 1 Наташу без конца дразнили дочерью врага народа. Она прожила там почти двадцать лет. После смерти Сталина ей удалось поступить в музыкальное училище. Окончив его в 1958 году, она по собственному желанию уехала в Магаданскую область, туда, куда когда-то этапировали жертвы её отца. Она хотела быть ближе к ним.
– Ульяновск, Саратов, это всё такие знакомые названия, – говорила она позже. – А Магадан…
Наталья Хаютина прожила в посёлке Ола на берегу Охотского моря до конца жизни. Замуж так и не вышла.
– Кто меня возьмёт, при таком-то отце, – объясняла она.
Всю жизнь она проработала в сельских клубах, писала музыку и стихи. К памятнику «Маска скорби» Эрнста Неизвестного в Магадане она не подходила ни разу, считая, что не имеет на это морального права. Но от отца не отреклась.
– Я люблю своего отца, другого в моей жизни не было, – сказала она незадолго до смерти.
ПАДЕНИЕ
Террор приобрёл такой масштаб, что о его чрезмерности стали открыто говорить и члены Политбюро, и сами чекисты. Из сотрудников госбезопасности с октября 1936-го по август 1938-го было арестовано более двух тысяч двухсот человек. Сталину стало ясно, что пора останавливаться. Но на кого списать перегибы и кровь невинных? Конечно, на неуёмного исполнителя.
Осенью 1938 года в Политбюро поступил донос от начальника управления НКВД по Ивановской области Виктора Журавлёва: тот сообщал, что не раз докладывал наркому об арестах невиновных, но Ежов все сигналы игнорировал. ЦК создал комиссию для проверки деятельности НКВД и обнаружил массу нарушений. Ежов понимал: хозяину он больше не нужен.
23 ноября 1938 года он написал Сталину прошение об отставке. В нём он признавал ошибки, но подытоживал: «При повседневном руководстве ЦК НКВД погромил врагов здорово». Он умолял не трогать его 70-летнюю мать. Сталин решил не добивать бывшего любимца сразу и оставил его в должности наркома водного транспорта.
На новом посту Ежов начал спиваться и почти не занимался делами. Последний звонок прозвенел весной 1939 года: делегатом XVIII съезда ВКП(б) его не избрали. Во время обсуждения нового состава ЦК Сталин заметил, что Ежов «развил слишком кипучую деятельность, арестовал много невиновных, а истинных врагов проморгал». И добавил:
– Не умеет вовремя останавливаться.
Это были те самые слова, которые когда-то сказал о нём расстрелянный Москвин.
10 апреля 1939 года Ежова вызвали в Кремль на совещание и задержали в кабинете начальника управления кадров ЦК Георгия Маленкова. По воспоминаниям Никиты Хрущёва, в эти часы Сталин сильно нервничал: а вдруг за Ежова вступятся войска НКВД? Но когда вождю доложили, что всё прошло тихо, он успокоился.
Ежова отправили в Сухановскую тюрьму, где содержались самые опасные враги режима. Именно здесь бывший нарком когда-то сам любил проводить допросы с пристрастием. На допросах он сознался в том, что поддерживал оппозицию, сотрудничал с иностранными разведками. На суде отказался от показаний, заявив, что подписывал их под давлением.
3 февраля 1940 года Военная коллегия Верховного суда приговорила Ежова к расстрелу. Приговор привели в исполнение на следующий день, 4 февраля. По свидетельству Павла Судоплатова, когда его вели на казнь, он пел «Интернационал».
В советских газетах о расстреле железного наркома не сообщалось. Он просто исчез, как исчезали сотни тысяч его жертв. Имя Ежова вымарали из «Краткого курса истории ВКП(б)», а его изображение начали удалять со всех фотографий рядом со Сталиным.
КАЛИНКА НА НОЧЬ
В январе 2016 года в посёлке Ола Магаданской области тихо умерла Наталья Николаевна Хаютина. Ей было за восемьдесят. У неё осталась дочь, шестеро внуков и пять правнуков. В 2008 году Ольский районный суд наконец признал её жертвой политических репрессий и реабилитировал, но это касалось только её самой, не отца.
Она так и прожила всю жизнь на краю земли, в восьми тысячах километров от Москвы, среди потомков тех, кого репрессировал её приёмный отец. И до последнего дня помнила, как он пел ей «Калинку» перед сном, маленький человек с ласковым тенорком и крепкими руками, которыми он подписал смертные приговоры для сотен тысяч людей.
